Чтение онлайн

Она вела тихие переговоры с тем, кого пропускал верный помощник в прихожую, а пропускал он всегда только одного человека – неважно, мужчину или женщину. Здесь с глазу на глаз излагалась просьба и вручались дары: сам Клест никогда не появлялся, но слышал каждое слово и видел каждый подарок сквозь заранее прорубленную и хитро скрытую щель из личного покоя.

– Завтра нашего Тойво мучить будут, женщина. К плетям его приговорили. Двадцать пять ударов. Попроси самого, чтоб парня в живых оставил, дети у него, жена молодая.

Говоривший был в капюшоне, скрывающем лицо, но так поступали все мужчины, и Клеста это не удивляло. Судя по говору и имени приговоренного к плетям, проситель был финном, дар – стоящим, и палач, как было условлено, стукнул в стенку. Раба молча приняла дар, поклонилась, и посетитель вышел, торопливо бормоча слова благодарности.

На следующий день утром от окраинного домика палача двинулась мрачная черная повозка, запряженная неторопливыми, словно осознающими печальную торжественность выезда вороными. Клест в красном наряде и личине стоял неподвижно, пока не прибыли на площадь, уже запруженную народом, весьма охочим до таких зрелищ. При виде черной повозки говор смолк, все поспешно расступились, и палач подъехал к помосту, в центре которого высился пыточный столб. К нему уже был привязан молодой финн: без рубахи, в одних потертых кожаных штанах. Клест неторопливо, с чувством собственного достоинства поднялся на помост, держа в руках свернутый в кольцо бич из сыромятной кожи с туго витым концом.

– Двадцать пять! – громко прокричал тиун [11] , стоявший внизу спиной к помосту. – Двадцать пять за нарушение порядка по приказу самого боярина Орогоста! Приступай, палач!

Клест отработанным жестом развернул бич, расправил его, поиграв витым концом и относя руку для удара. Приноровился и почти без замаха полоснул по голому телу.

– Ох!.. – воскликнул финн.

– Ох! – эхом отозвалась толпа.

– Раз! – открыл счет тиун с помоста.

Так повторялось удар за ударом, спина истязуемого покрывалась алыми полосами, из которых уже сочились первые капли крови. Толпа охала, но только очень опытный человек мог приметить, что палач бьет не витым концом бича, что замах его короток и что бьет он без потяга, не срывая кожу: Клест честно отрабатывал принимаемые дары.

– Он? – тихо спросил один из двух зрителей в длинных балахонах с надвинутыми на глаза капюшонами.

– Он, – сказал второй. – И ноги кривые, и горб не скрыть.

– Через неделю пойдешь ты. Он прячется во втором покое. Раба некрепка: кулаком свалишь, и сразу – к нему. Гляди, чтоб и не охнул.

– Лучше ты, Дитмар.

– Он меня заприметил. И он, и раба. Я стражника приколю, как только он дверь за тобой закроет. – Дитмар помолчал, усмехнулся. – Жадность его сгубит, Витт, больно уж до даров охоч.

Мелкий летний дождь шел вторую неделю без перерыва. Набрякла и опустилась молодая, совсем еще недавно развернувшаяся листва, еловые лапы обвисли до земли, залило все лужки и низинки, примолкли птицы, и даже звонкие лесные ручьи перестали журчать, насытившись водой выше берегов. Дитмар промок до костей, пробираясь сквозь поникший березняк, балахон противно лип к бедрам, а в суме, которую он нес за плечом, давно уже хлюпала вода.

Он вышел на знакомую поляну, где когда-то их с Виттом так ловко подсек и обезоружил неизвестный охотник, положил на траву суму и внимательно огляделся, старательно прислушиваясь. Но сквозь нескончаемый шелест дождя не доносилось ни звука.

Конечно, он мог бы обойти стороной эту проклятую поляну. Обойти кружным путем и звериными тропами пробраться к Рюрику в Новгородское городище, но таинственный незнакомец взял с них варяжскую клятву на мечах, и Дитмар совсем не был уверен, что, если он ее нарушит, в его спину рано или поздно не вонзится отравленная стрела. Кроме того, он отлично понимал значение клятвы, да и брести по чужим дебрям с одним ножом за голенищем было никак не с руки. И поэтому он терпеливо ждал появления огромного сумрачного славянина, так свободно говорящего на их языке…

За шелестом дождя он не расслышал характерного шороха летящего аркана, почему и оказался на земле неожиданно для себя. Его немного проволокли по мокрой скользкой траве, и только тогда он увидел выходившего из кустов славянина, деловито сматывающего туго натянутый аркан.

– Зачем ты связал меня, славянин? – закричал Дитмар. – Я исполнил свою клятву!

– А где твой приятель, варяг? Сидит в кустах и ждет, когда я подставлю спину?

– Он мертв. Клест убил его в борьбе, я вбежал слишком поздно.

– И убил Клеста?

– В этой суме – его голова.

Все еще держа аркан натянутым, старик подошел к суме, открыл ее и заглянул.

– Страшноват.

– Я исполнил клятву. Отдай мне меч и отпусти с миром. Теперь мне надо исполнить клятву, данную конунгу Рюрику.

– Клятва есть клятва.

Славянин ослабил аркан, и Дитмар тут же сбросил его на траву.

– Верни меч. Мне далеко шагать.

– Меч – в обмен на голову палача.

– Но я же не смогу вернуться к Рюрику!

– Это – твоя забота, потому что ты и так не можешь вернуться. Даже с обещанной головой.

– Почему? – настороженно спросил Дитмар.

– Потому что ты убил своего напарника. Кажется, его звали Виттом? Зачем ты это сделал? Думал замести следы или не делиться наградой, которую получишь от Рюрика?

Дитмар хмуро молчал.

– Витт был опытным воином и вряд ли уступал в силе палачу. Да и преимущество было на его стороне: он ведь нападал неожиданно?

– И все-таки Клест убил его, – угрюмо сказал Дитмар. – Это правда, старик, готов поклясться.

– Поверит ли конунг в твою клятву? Не оказать помощи товарищу в бою – самое тяжкое преступление, которое только может совершить варяг. За это полагается смерть, и Рюрик прикажет поднять тебя на мечи вместо награды. Так что тебе уже не нужна голова палача, тебе хорошо бы сохранить свою.

– Он мне поверит. Поверит!.. – закричал Дитмар. – Кто ты такой, чтобы угрожать мне гневом моего конунга?

– Я – палач, – медленно и как-то очень весомо произнес славянин. – Палачу верят даже конунги: его слово – секира. Жди здесь, я сейчас принесу твой меч.