Вещий Олег
Шрифт:
Почуяла Илица себя хозяйкой в семье, хуже самой злой свекровушки стала для Радоги, видел это Гюрята, но не хотел в бабьи дела вмешиваться.
Бьет волна речная в берег, сильно бьет. Редко когда тиха вода, оттого и город прозвали Ладогой – Приволновым. Холодное, своенравное озеро недалеко, то так свой характер покажет, то этак. Но все равно любят его ладожане, привыкли к озерному и речному норову, не ждут от него покорности. Может, потому и сами такие стойкие? Ни холодной воды не боятся, ни морозов, ни слякоти непролазной… Нево-озеро даже в жаркий летний день не всегда теплой волной балует, и в Волхове она тоже студеная, а мальчишки весь день в воде, словно не чувствуют холода. И Зорень стоит. Ловят рыбу у берега. У старших лодки есть, им проще, а младшие пусть пока так, придет и их черед уходить на лов. Опасно это, часто откуда ни возьмись налетит ветер, погонит лодки далеко от берега, если не умеет рыбак управиться веслом, то долго его может и до озера гнать, а то и вовсе Озерный утащит.
Переминается мальчонка с ноги на ногу, озябли босые в холодной воде уж совсем, а уходить нельзя. Нужно наловить побольше, не то Гинок опять на смех поднимет. Вытащил мальчик рыбу покрупнее, обрадовался, теперь можно и домой. А с берега за ним приглядывает Сирко, ладожанин, что живет бобылем на краю пригорода. Нравится упрямый мальчонка мужику, старается Сирко помочь, чем может. Вот и сейчас позвал к себе Зореня, посмотрел на его рыбу, на снасти и подал свои, получше:
– Возьми. Этими ловчее будет.
Глаза у мальчишки загорелись, с такими и правда ловиться будет лучше! Обрадовался, поблагодарил и домой помчался, матери хвалиться. Не успел, Радоги в доме нет, зато Гинок тут как тут:
– Чьи это снасти? Украл, что ли?
Зорень даже красными пятнами пошел:
– Не крал я! Мне Сирко сам подарил!
Гинок не хочет угомониться:
– Са-ам… Как же! С чего бы это? Никому не дарит, а тебе вона!
Пристал к мальчонке как репей, не отпускает. Так и заставил всех усомниться, одна только мать на защиту встала, предложила сходить к Сирку да спросить. На том и порешили.
Но мальчик ночью услышал, как тихонько плачет мать, стал убеждать, что не воровал тех сетей. Радога сквозь слезы шептала ему:
– Сиротинушки мы с тобой, Зорень, вот я и плачу.
Утром не успели позавтракать, Гинок напомнил про Сирко, мол, идти надо, не то уйдет на реку или еще куда. Не хотелось Гюряте, понимал, что не врет племянник, если бы украл, то не соглашался идти к обиженному. Но Илица тоже строго смотрела, идти пришлось. Радога не отставала, шла вместе с сыном и Гюрятой.
Сирко жил почти на выселках, один все же, семьи нет, от людей подальше, чтоб бабы не приставали. Не живут бобыли промеж остальных людей, странно всем, что у мужика нет хозяйки в доме, что, девок или вдов мало, что ли? Но Сирко вдовец, у него любушка погибла через месяц, как жить вместе стали. Пошла за клюквой на дальнее болото, да и оступилась, видели ее бабы, а помочь не смогли.
Но Радога не думала сейчас, что страшновато идти к нелюдиму Сирку, сына защищать шла, потому не боялась. Сирко таким гостям удивился, но в дом позвал. Радога поневоле огляделась, чувствуется, что нет жены в доме, хоть и чисто, а неуютно, мужская рука не то что женская. Заметил ее взгляд хозяин, усмехнулся, но промолчал. Зарделась Радога, не хотела она и взглядом обидеть Сирка, но сына к себе прижимает, все защитить хочет. И вдруг понял хозяин, зачем такие гости пожаловали, вспомнил, что подарил вчера мальчонке снасть, небось, не поверили. Снова усмехнулся, только присесть предложил и сразу к Зореню:
– Как тебе снасть, что я вчера подарил? Сегодня рыбалить пойдешь?
У мальчонки глаза заблестели, радуется, и объяснять ничего не надо, и спрашивать, сам Сирко сказал, что подарил. Смотрит на дядю победно, что, мол, слышал? Мать тоже обрадовалась, сына по голове гладит, только Гинок недоволен, да Илица косо смотрит.
Поговорили с Гюрятой о том, о сем, подтвердил хозяин, что снасть Зорень не крал, вроде уходить пора, а Радоге даже и не хочется будто. Пусть неуютно здесь, и паутина вон в углах, и у туеса лубяного рукотер совсем ветхий висит, видно, нет тканины, чтоб заменить, а все лучше, чем в крепком доме после смерти Сувора и Дали. Уже на крыльце Сирко вдруг предложил:
– Радога, оставайтесь с сыном жить у меня. Небогато живу, но не обижу. Дому хозяйка нужна, а вам с Зоренем защита. Не сладится, обратно вернешься.
Илица сначала взвилась, но делать нечего – Радога не девка, чтобы ей указывать.
Так и остались Радога с Зоренем в доме Сирка. Радога хорошая хозяйка, все у нее чисто, прибрано, вкусно пахло хлебом да едой, одежка хоть и старенькая, но постирана, заштопана, аккуратно сложена. Пошла-покатилась жизнь в доме у Сирка и Радоги. Жили не как муж с женой, а как брат с сестрой, но каждый старался, чтобы всем троим лучше было…
Глава 5
Некоторое время спустя подружился Хорень со своим нынешним хозяином Раголдом. Особо после того, как сплоховал толмач, не так перевел речь Раголдову; чудины, что слушали, взъярились, Хорень не сразу понял, что тот сказал такого, а как вник, стал объяснять, что противный мужичишка виновен. Раголд, мол, и не то сказал вовсе.
– А что? – спрашивают. А Хорень толком и не знает, что хозяин говорил, только умишком раскинул, свое добавил, а другое изменил – и вышла речь на загляденье – ладная да складная. Толмача Раголд выгнал, а переводить Хорень стал. Тоже труд, но главное – от хозяина ни на шаг. Порадовался Хорень, что язык в Ладоге понимать научился да своим молоть по-всякому. Любава все корила его за болтовню, а вышло, что напраслину возводила. С Раголдом оказалось интересно, тот по свету много поплавал, только в эту сторону впервые, он даже больше путешествиями занимался, чем торгом. Удивило такое Хореня, зачем это? Свей объяснил, что вот разведает он новые земли, приплывет домой, расскажет, что в них хорошо, а что плохо, купцам те знания помогут.
– И сейчас разведываешь?
– И сейчас, – согласился Раголд.
– А после кому сказывать станешь?
Чуть смутился свей:
– Кому понадобится. Кто спросит…
– А деньги у тебя откуда? Чем живешь? С торга-то не слишком много имеешь, коли каждый раз в новую страну идешь?
Не стал дале Раголд говорить, нашел отмашку, но Хорень беседу не забыл, врезалась она в память. Идет свей разведывать, что хорошо у славян, а что плохо.
Но все одно – со свеем много интересного увидел да узнал. В Ладоге расскажет – не поверят. Даже Охрима так далеко не ходил, как Хорень с Раголдом собирается. До самых греков пойдут, если все ладно будет. А если нет? Такую мысль Хорень старался от себя гнать.
– Нет, ты учи, учи!
Рунар в ответ смеялся:
– Да у тебя на теле места без синяка не сыскать!
В ответ Хорень бычился, выставлял кулаки:
– Это мое тело, что тебе до него?! Я не девка, чтоб тебе мои синяки разглядывать. Учи!
Рунар, усмехаясь в усы, снова и снова показывал боевой захват и движение руки при битье в челюсть. Доски драккара стонали от падения на них Хореня. Но на третий день падал уже сам Рунар. Впервые рухнув от удара своего ученика, он долго с недоумением почесывал едва не свернутую челюсть. Варяги вокруг смеялись – научил на свою голову! А Хорень не знал, радоваться успеху или печалиться, вдруг наставник не захочет теперь показывать никаких приемов? Ошибся, учить принялись все, кто хоть что-то умел.