Веселые ребята
Шрифт:
У Орлова слегка даже закружилась голова от выпитого вина и кружилась до тех пор, пока вставший из-за стола Томкин папа не пригласил его пройти вместе с остальными мужчинами в свой кабинет, чтобы продемонстрировать им коллекцию оружия. В кабинете все стены были обиты стеганой светло-бежевой кожей, на которой висели ружья, пистолеты и несколько разной длины и ширины остро наточенных сабель, которые ярко вспыхнули, как только Томкин отец зажег свет.
— Недурно, — усмехнулся разведчик с умными и злыми глазами, — ты, я смотрю, кое-что тут добавил…
— Да, но немного, — с удовольствием отозвался Томкин отец, — я давно не охотился, честно говоря, рука уж затекать начала. — И он потер левой ладонью правое предплечье. — Весной вот вернусь, надо всем собраться и уж поехать как следует. На лося, подальше куда-нибудь, а, Мить?
— Если только я не уеду в другое место, — со значением ответил разведчик Митя и, ослабив полосатый галстук на длинной морщинистой шее, обратился к Орлову: — Ну а ты кем стать собираешься, знаешь уже?
— Знаю, — ничуть больше не волнуясь, ответил Орлов, — я собираюсь стать дипломатом.
У разведчика слегка приподнялись брови, а Томкин отец удовлетворенно присвистнул.
— Да, — кивнул Орлов, — это единственное занятие, которое мне действительно нравится. И потом, я думаю, что представлять нашу страну за рубежом должны только самые лучшие люди. Самые достойные.
— И ты себя таковым считаешь? — засмеялся разведчик.
— Я бы хотел стать таким, — спокойно ответил Орлов, — во всяком случае, у меня есть настоящая цель. А когда у человека есть цель, его ведь трудно сбить.
— Практически невозможно, — сразу посерьезнев, сказал разведчик, — это я по себе знаю.
Он переглянулся с Томкиным отцом, и Орлов почувствовал под синим, связанным бабушкой Лежневой свитером свое заколотившееся сердце.
— Ты в МИМО хочешь? — спросил его Томкин отец. — Или в Азию и Африку? В ИВЯ, то есть?
— В МИМО, — твердо ответил Орлов, — я хочу туда. В МИМО.
— Ну что, Мить, поможем? — засмеявшись, спросил Томкин отец. — Так-то не очень попадешь…
На нижней губе его вскочил пузырь от смеха. Мимо дверей шмыгнула Томка с распущенными длинными волосами, в красных колготках и лаковых черных туфельках.
— Тамара Андревна! — крикнул ей слегка захмелевший разведчик. — Пожалте сюда!
Томка вошла в отцовский кабинет. Умными, злыми, покрасневшими от коньяка глазами разведчик Митя уперся в ее торчащие в разные стороны маленькие и острые, как у молоденькой, только что родившей волчицы, соски.
— А ну, Андрюха, — продолжал разведчик, не отрывая взгляда от Томкиных сосков, — сосватаем парочку?
— Брось, Митя, — слабо возразил Томкин отец, но, словно тоже поддавшись какому-то гипнозу, маслянисто заблестел кончиком длинного и тонкого носа. — Без нас разберутся, о’кей? Ступай маме помоги, Тамуся.
— Стоять! — прикрикнул разведчик, когда вспыхнувшая Томка хотела было выскользнуть из кабинета. — А ну иди сюда! И ты иди, — приказал он Орлову, — давайте руки!
Это, конечно, была шутка. Разведчик шутил, и Томкин отец, который был тут же, под развешанными на своей кожаной стене саблями, тоже шутил, но что-то раздразнило их подскочившее от коньяка и шампанского воображение, потому что, когда разведчик взял в свои сухие смуглые ладони сразу же вспотевшую Томкину ладошку и вложил ее в широкую и спокойную руку молодого Орлова, Томкин отец вдруг жадно приоткрыл от волнения рот и не возразил ни слова.
— Мы вас благословляем, — сказал разведчик Митя, — живите дружно. Распишетесь после выпускного бала. Когда у вас выпускной-то?
— Через два года, — усмехнулся Орлов.
— Нормально, — сказал разведчик, притянув к себе Томку. — В Америке только так и обручаются. За два, за три года. А уж потом только свадьба. Поздравляю.
И поцеловал Томку в переносицу.
— Мы тебе поможем с МИМО, — сказал он Орлову, — фамилию мне свою скажешь, я там замолвлю… Как фамилия?
— Орлов, — сказал молодой Орлов.
— Ну и хорошо, Орлов, — усмехнулся разведчик Митя, — надо помочь будет, Андрюха. Э-эх, хороша парочка! Жаль, чтобы мимо… В жизни ра-а-аз бывае-е-ет восемнадцать ле-ет…
Ночью он не мог заснуть. Перед глазами плыли скрюченные розово-черные цыплята табака, ваза с мокрой и крупной красной икрой, потом костлявое плечо Митиной жены Ляли. От всего этого он отмахивался, чтобы скорее, скорее, как в любимом кинофильме, который сто раз видел, скорее доплыть толчками своего неистово бьющегося сердца до остро наточенной сабли на кожаной стене, хищно заблестевшего носа у Томкиного отца и услышать, как сквозь вкусный сигаретный дым усмехается глуховатый голос разведчика: «Как фамилия? Орлов? Ну и хорошо, надо помочь…»
Он не в силах был лежать на своем диванчике, вскочил, подошел к окну, распахнул форточку. Небо было усыпано звездами так крупно и размашисто, словно чья-то порывистая рука не захотела сдерживать себя и одним движением выбросила из горсти все, что в ней было: большие и малые созвездия, отдельные огни, блестки и какие-то, словно бы жасминовые ветви, полные ослепительных белых, жгучих цветов. Ему вдруг показалось, что еще немного, и он услышит громкую музыку, рвущуюся оттуда, с этого полыхающего неба, у него захватило дыхание, но вместо музыки раздался сперва гладкий смех Томкиного отца, потом слова «затекать стала», обращенные этим отцом к его же собственной руке. Он закрыл форточку, потому что ему вдруг сразу стало холодно, но еще постоял у окна, глядя вверх. Заслоненное стеклом небо перестало переливаться, и белые ослепительные цветы, похожие на жасмин, исчезли.
«Я женюсь на Томке и буду жить в ихней квартире, — вздрогнув, подумал он, — предков же все равно не бывает в Москве, они все время в Швейцарии, домработница только…»
И тут же вспомнил о своих — матери и бабушке Лежневой. Что-то прощально отозвалось у него внутри, как будто мать и бабушка Лежнева остались на берегу, а он несся в открытое море на ревущем катере.
— Ну и что? — вслух прошептал он, скривившись от стыда. — Если я не смогу их туда забрать, я все равно буду им все это давать. Фрукты эти и торты. Всю вкуснятину. Я что, их брошу, что ли?