Чтение онлайн

Мы впервые за несколько столетий почувствовали, что Христос действительно вернется…

Сжимаю в кулаке алебастровый шарик. Знаю, хоть и погибаю в ссылке, но искра свободы, горящая во мне, не погибнет. Другой человек возьмет себе мое имя, наденет мою одежду, отрастит мою бородку и доведет дело мое до конца.

Вот оно, это место. Я приметил его уже давно, когда охотился в этих краях, и когда впервые забрел сюда, сердце мне защемил сладкий холодок. Потаенная, неизвестная мне струна застронулась и запела в глубине души, и долетел неслышный звук, невыносимый, загадочный. Здесь, у обрыва скалы, почва крупнокаменистая, когда-то здесь струилась река, и ее исчезнувшие струи обкатали темные базальтовые камни до почти яйцеобразной гладкости, и эти камни лежат здесь плотно, образуя выпуклую чешую. Роща синих лиственниц расползлась вдоль скального среза: видно, когда-то кусок скалы рухнул, обнажив стены темно-красного гранита с зубчатыми сверху краями, и в этой отвесной стене виднеется естественный грот — должно быть, одно из творений ушедшей реки. Скалы вокруг грота идут уступами, напоминая иконные «горки», краснеют темными прожилками гранита, похожими на кровеносную систему камней. В глубине грота я обнаружил подобие каменной ванны, выдолбленной струями, когда-то падавшими с потолка, но теперь реки нет, здесь сухо, холодно, спокойно… Глубоким, великим покоем и чем-то в то же время родным и домашним дышит это место.

Я еще тогда подумал: «Если стану умирать в Шушенском, то приду умирать сюда». И долго тогда стоял я здесь, очарованный, глядя на каменную ванну и синие ели, капая кровью подстреленной мною дичи на гранитный пол грота…

И вот я снова здесь. Здравствуй, грот. Здравствуй, мое последнее место. Я спокойно ложусь в каменную ванну. Словно точно по размеру моего тела выдолбили ее за столетия прилежные холодные капли. Пронизывающий холод струится из камня, пробирается сквозь тонкую ткань костюма, проникает все глубже в тело… Так надо. Достаю заветный сверток, рву бумагу, извлекаю сложенную ткань, расправляю ее на груди. Красный флаг. Святое знамя Революции. Я накрываю себя им, оборачиваю ноги, заботливо подтыкаю, как подтыкают одеяльце малышам перед засыпанием. Все. Откидываюсь на камень. Крепко сжимаю холодеющей рукой алебастровый шарик. Все. Как спокойно… Жертвы наши не напрасны. Убожество наше блаженно. Понимание наше благородно. Поражение наше свято. Нас не забудут никогда.

Тишина. Только тихий гул полнит небо. В небе распространяется вместе с гулом легкая дрожь, словно скачут небесные всадники… Я слышу ржанье коней, стук копыт, лязг сбруй — скачут небесные всадники. Что это? Морда коня вся в облаке пара, вся в игольчатой инеистой бороде, возникает надо мной. Чьи-то руки грубо тащат меня из гроба, меня вздергивают вверх, в седло позади всадника, обхватываю его синюю спину… Вижу четырех всадников вокруг в синих полушубках, вижу кокарды на каракулевых шапках… Жандармы. Не думал, что в этих синих мундирах явится ко мне спасение.

Шпоры в бока коней, и мы скачем, и летят в лицо ветер и битый лед из-под копыт, и синяя ледяная вода веером. Мне вливают в горло водку из фляги, меня обжигает, тепло становится изнутри… Чья-то рука в перчатке сует мне на скаку, чуть ли не прямо в лицо, заснеженное письмо. Мелькает взломанная гербовая печать. Я успеваю прочитать первые строки, написанные косым почерком:

— Согласно ходатайству Его Величества Короля Французской Республики…

Спасение! Как стра…

Ваш Во…

Вряд ли есть кто более отвратительный, нежели Чипполино. Человек, сельский пролетарий, у которого вместо головы — огромная вонючая луковица! К тому же он еще и экстремист. Морковь шла по его следу — безуспешно. Лимоны и апельсины разыскивали этого подонка — никаких результатов. Луковый смрад — везде, а самого негодяя разве сыщешь? Да и некому больше разыскивать его.

Одному Умельцу из Прослоек поручили сварганить такое сновидение, чтобы уж не так-то легко было и отмахнуться от него. Умелец, естественно, расстарался. Достал отличное ореховое дерево, даже с остатками листьев. С крайнего Севера привез семь белых полярных волков, долго дрессировал их, пока не научил по команде рассаживаться на ветвях дерева. Затем сработал нечто вроде театральной сцены в форме окна: скрытая в бархате ветряная мельница создавала дуновение, которое приподнимало тюлевую занавеску, затем — на платиновых пружинах — медленно приоткрывалась оконная рама. Больше всего времени ушло на постановку света. Но Умелец добился того, чего хотел, — свет шел и снизу и сверху, не смешиваясь, заставляя шубы волков серебриться как седина и как снег.

Сон показали одному мальчугану. Тот перепугался, побежал к врачу. Старик врач владел пером, как гребец жирным блестящим веслом: он записал сон. С тех пор люди читают и нарадоваться не могут. А Умелец только щурится, попыхивает своей цигаркой да смеется в усы: мол, у нас в Прослойках еще и не такое сработать можно.

Издавна соглашались с тем, что небо на самом деле белое. Спорили только о том, проходит ли по небу желобок, который делит его ровно пополам. Не щель, не трещина, а именно белый, неглубокий ровный желобок, вроде бороздки или, что называется, «обратная канавка». Мнения на этот счет расходились. Наконец выискался один, что решился заявить во всеуслышание, что небо — это таблетка старика, которой он прикрыл тоненькую стеклянную пробирку.

— Старик-то где? — спросили его.

— То экспериментирует потихоньку, то спит, а в свободное время читает свою газету, — ответил проныра.

На краю пропасти стоял великан. Высота была чудовищная. Если заглянуть в такую пропасть, то, как принято говорить, «кровь в жилах превращается в лед». Не следует забывать и о головокружении. Если бы в такую пропасть падал обычный человек, он летел бы, может быть, несколько лет, пока не разбился бы в пыль.

Жить великану, в общем-то, надоело, и он давно подыскивал себе пропасть. Не раздумывая, он сделал шаг вперед и рухнул туда. Но слишком уж он был огромен — не только не разбился, но даже не смог провалиться туда целиком. Застрял в этой пропасти, как в обычной канаве. Повозился, повозился да и заснул.

К одному пенсионеру явился инопланетянин: сильный, с зелеными светящимися глазами, сам прошел сквозь стену. Пенсионер, наверное, испугался бы до смерти, но дело было вечером, после девяти, а в девять пенсионер всегда принимал свои лекарства: стугерон, циннаризин, ноотропил и нитрозепам.