Шрифт:
Ветер несет лепестки вишен ввысь…
Беспокойно нынче в Киото и закат отливает кроваво-алым. Предчувствие беды тягуче разливается под ребрами, неожиданной болью отзывается в сердце, перехватывает дыхание. Страх толкает в спину, вкрадчиво шепчет на ухо: Беги. Спасайся. Но, Агури упрямо закусывает губы и остается. Она должна остаться. Она нужна здесь, почти в эпицентре гражданской войны, здесь ее место. Это ее лекарский долг.
Лекарем она стала, когда схоронила родителей, умерших от тифа. В семнадцать лет она осталась одна и чтобы выучиться лекарскому делу, оделась в мужское платье, да пошла в ученики к известному целителю, который славился тем что не брал учеников. Однако Агури чем-то приглянулась ему и старый лекарь обучил ее всему, что знал сам. Его ничуть не смущал пол ученицы, он упорно звал ее "мальчик мой" и учил жестко, требовательно. Он был крайне скуп на похвалу, но однажды обмолвился, что у нее сердце и руки целителя.
Выучившись, Агури лечила соседей, знакомых, друзей – всех, кто обращался за помощью, но не официально. Теперь, у нее другие пациенты: раненые приходят под покровом темноты и она помогает им, чем может. Не важно на чьей они стороне, прежде всего они – ее пациенты. Самураи уважают ее – эту маленькую храбрую женщину, так истово и бескорыстно помогающую им. У многих воинов дома остались жены, матери, невесты и помня о них, шинсэнгуми не трогают Агури.
Агури женой стать так и не довелось: ее жених погиб незадолго до свадьбы. Он был из шинсэнгуми и погиб во время патруля нелепо, страшно, случайно… Был застрелен преступником-гайдзином, когда пытался с товарищами его задержать. В тот день Агури, проплакавшись, остригла густые каштановые косы и одела белое кимоно в знак вечной верности. Она посвятила всю себя лекарскому делу.
Конец ознакомительного фрагмента.