Видение
Шрифт:
— А с вами?
— Травма головы? Нет.
— Да.
Она сделала глоток бренди.
— Какой замечательный вкус.
— Вы получили подобную травму, когда вам было шесть лет. Вы упоминали об этом несколько раз, но никогда не желали продолжать тему разговора.
— Я и сейчас не хочу продолжать его.
— Но вы должны, — сказал Коувел. — Ваш отказ говорить об этом и есть доказательство, что...
— Что-то вы разговорились сегодня, — ее голос стал жестким и слишком громким. — Я плачу вам за то, чтобы вы слушали меня.
— Вы не платите мне.
Его голос, как всегда, был мягким.
— Я могу сейчас же встать и уйти.
Он снял очки и стал тщательно протирать их носовым платком.
— Без меня, — резко сказала она, пытаясь вывести его из состояния безразличного спокойствия, — вы никогда не собрали бы материал, чтобы написать такое огромное количество статей, сделавшее ваше имя известным среди собратьев по профессии.
— Статьи — это не самое главное. Если вы так хотите уйти, уходите. Вы хотите разорвать наше соглашение?
Она поглубже забралась в кресло.
— Извините.
Она редко повышала голос и никогда не кричала на него — она резко покраснела.
— Не надо извиняться, — ответил он. — Но вы никак не хотите понять, что то, что вы пережили двадцать четыре года назад, может быть ключом к решению всех ваших проблем. Это может быть причиной вашей бессонницы, периодических глубоких депрессий, внезапных приступов беспокойства.
Она почувствовала слабость и закрыла глаза.
— Вы очень хотите убедить меня в этом.
— Это было бы замечательно.
— Тогда помогите мне начать.
— Вам было шесть лет.
— Шесть...
— И у вашего отца тогда водились деньги.
— И большие.
— Вы жили в небольшом поместье.
— В двадцать акров. В нем был огромный ухоженный парк, в котором постоянно... постоянно работал...
— Садовник.
— Садовник, — повторила она.
Она больше не заливалась краской — щеки были холодны, руки ледяные.
— Как его звали?
— Не помню.
— Неправда, вы помните.
— Бертон Митчелл.
— Он вам нравился.
— Сначала да.
— Вы говорили как-то, что он дразнил вас.
— Поддразнивал. Шутя. И еще он придумал мне имя.
— Какое?
— «Непослушность». И звал меня так, будто это было настоящее имя.
— А вы были непослушны?
— Напротив. Он просто дразнил меня. Он взял это из детской песенки «Мэри, Мэри, непослушная совсем...».
— А когда Бертон Митчелл перестал вам нравиться?
Как ей захотелось вдруг оказаться сейчас дома. С Максом. В его сильных объятиях.
— Когда Бертон Митчелл перестал вам нравиться, Мэри?
— В тот день, в августе.
— А что случилось?
— Вы знаете?
— Да я знаю.
— Зачем вы спрашиваете тогда?
— Потому что мы никогда не преодолеем эту проблему, если не проанализируем ее с самого начала.
— Я не хочу больше говорить об этом.
Но его голос стал жестким:
— Что случилось в тот день в августе, когда вам было шесть лет?
— Вы приобрели за последнее время каких-нибудь новых стеклянных собачек?
— Что сделал Бертон Митчелл в тот день в августе?
— Он пытался изнасиловать меня.
Шесть часов. Ранний зимний вечер. Воздух свежий и холодный.
Он оставил машину у бара и пошел на север вдоль трассы. Сзади его постоянно обгоняли машины.
В одном кармане у него был нож, а в другом — револьвер. Он держал и то, и другое в руках.
Гравий шуршал под его ботинками.
Порывы ветра от проезжающих машин обдавали его, пробегая по волосам. Пальто постоянно прилипало к ногам.
Салон красоты «Современные прически» занимал небольшое, специально для этого предназначенное здание на главной улице северной окраины Санта-Аны. Стилизованная тростниковая крыша, окна со свинцовыми переплетами, оштукатуренные стены с заостренными выступами — здание напоминало коттедж в стиле английского загородного дома — все было выполнено в духе старины, кроме фонарей, освещавших фасад здания, и еще ярко-розовой и зеленой краски.
Квартал был сугубо коммерческий. Станция техобслуживания, ресторан быстрого обслуживания, дюжина мелких офисов, расположенных в близлежащих домах. Все они гнездились в свете неоновых огней в тени пальмовых деревьев, окаймленные живой зеленой изгородью. Они расцветали, как ядовитые цветы, в воздухе округа Оранж, пропитанного запахом денег. Чуть южнее «Современных причесок» расположился салон по продаже импортных автомобилей. Ряд за рядом сверкали в ночи лоснящиеся автомобили. И только ветровые стекла и металл враждебно поблескивали в туманном освещении. Севернее, за салоном красоты, находился кинотеатр с тремя залами, а позади всего этого торговый центр.
Перед салоном красоты, на площадке для парковки машин, стояли грязный белый «кадиллак» и сверкающий «мерседес».
Он пересек площадку, занимаемую салоном по продаже автомобилей, и, протиснувшись между машинами, открыл дверь парикмахерского салона и вошел внутрь.
Первая узкая комната представляла собой своего рода холл, где проводили время в ожидании назначенного часа. На полу лежал ярко-красный плюшевый ковер, стояли желтые кресла. На окнах висели белые занавески. Между креслами расположились столики с пепельницами и стопками журналов. Но в этот поздний час в салоне уже не было посетительниц, ожидавших своей очереди.
В дальнем конце комнаты стояла красно-белая стойка, за которой помещался кассовый аппарат, а за ним сидела крашеная яркая блондинка.
За ее спиной завешенный шторой арочный проход вел в рабочее помещение салона. Шум от ручного фена проникал сквозь штору, как жужжание злой осы.
— Мы закрываемся, — сказала крашеная блондинка.
Он подошел к стойке.
— Вы кого-нибудь ищете? — спросила она.
Он вытащил револьвер из кармана. Оружие хорошо смотрелось в его руке как орудие справедливости.