Чтение онлайн

Меня? Увольте, меня тут винить не в чем. Вряд ли сыщется человек, способный привести разумные доводы в пользу того, что ответственность за происшедшее лежит на мне. Я бежал, спасая собственную жизнь, и ни разу, ни единого разу ничего дурного не сделал. Даже Авиафар, сын Ахимелеха, единственный, кто уцелел в Номве после того, как Саул поразил мечом и мужчин и женщин, и юношей и младенцев, и волов, и ослов, и овец, даже Авиафар не возложил на меня ни малейшей вины и убежал ко мне, в то время уже собравшему вокруг себя нескольких мужей и пришедшему в Иудею из стана, устроенного мною в пещере Одолламской. Хоть я и стал неумышленно причиною смерти всех населявших дом отца его, Авиафар искал убежища именно у меня. Он принес мне весть о гибели отца. Я же принял его и поклялся его защитить. И с тех пор Авиафар так и состоял при мне священником, хотя Вирсавия всякий раз, как у нас заходит разговор о поддержке, оказываемой им Адонии, делает вид, будто не может припомнить, кто он такой, или пренебрежительно заявляет, что он-де выжил из ума и всерьез его принимать невозможно.

— В его лета человек вправе рассчитывать на всяческую помощь, — попытался я как-то воззвать к нравственному чувству Вирсавии. — Пусть он уже и мало что соображает, следует все-таки относиться к нему с терпением.

— Да ты и сам-то одной ногой в могиле стоишь, — таков был ее равнодушный ответ. — Так что все мое терпение теперь на тебя уходит.

Что до Ахимелеха, то я попросил у него в тот день только меч и немного съестного. Я нуждался в хлебе, а на глаза мне как раз попались пять хлебов.

Он, натурально, смутился, увидев меня в Номве.

— Почему ты один? — спросил он.

Я наврал, будто царь послал меня по некоему делу, приказав, чтобы ни единый человек не знал, куда и зачем я направляюсь, так что я назначил моим людям встречу на известном месте — нам не нужно, чтобы у кого-либо возникли вопросы насчет того, куда мы следуем да с какой целью. Разговор с Ахимелехом происходил под открытым небом, и вскоре я преисполнился опасений за сохранность моей шкуры, ибо заметил, что в небольшой толпе, привлеченной моим появлением, снует, стараясь остаться незамеченным, Доик Идумеянин. Я понимал, что, вернувшись в Гиву, он непременно уведомит Саула о том, куда я направляюсь, да заодно и узнает, что меня разыскивают, дабы казнить, но я, разумеется, не мог предвидеть, к каким ужасным последствиям приведет его донос. Да я и поныне не в силах уверить себя ни в том, что поступил бы иначе, даже если б задумался о последствиях моих поступков, ни в том, что мне следовало поступить иначе. Я был впавшим в панический ужас юнцом. Никакого я греха не совершил. Я вел себя безукоризненно и имел такое же право на жизнь, как и всякий другой человек.

Стараясь говорить по возможности тише, я попросил Ахимелеха дать мне копье или меч, сказав, что они нужны мне для дела, пояснив, что поручение царя было спешное и что Саул велел мне потребовать у него оружия. Я попросил также пять еще испускающих парок, ароматных после жертвенного огня хлебов, которые насчитал под рукой его, а к ним и других, сколько он сможет дать. Я еще не закончил, а Ахимелех уже качал головой.

— Хлеба для тебя у меня нет, — извиняющимся тоном сказал он, — кроме хлебов предложения.

— Что еще за хлебы предложения? — спросил я.

— Нет у меня под рукою простого хлеба, — объяснил священник Ахимелех, — а есть хлеб священный, который я могу дать тебе, если только люди твои воздерживались от женщин по крайней мере три дня и не нечисты.

— Гораздо больше трех, — проворно заверил я его, спеша уйти до того, как любознательность Доика Идумеянина начнет обрастать разного рода сомнениями. — Мы так чисты, что дальше некуда.

Только в этом утверждении и содержалось некое подобие правды, ибо я не ложился с женщиной с тех пор, как три недели назад расстался, выскочив в окошко, с Мелхолой, да и с нею за несколько предшествовавших расставанию недель ложился не более одного раза. Прощались мы с ней в спешке, кобылятничать было некогда. Удрав из покоев Саула после очередной его попытки прикончить меня, я первым делом полетел к Авениру, который, не моргнув, выслушал мой рассказ об этом удивительном, душераздирающем событии.

— Я бы не стал поднимать особого шума, — надумал он через несколько секунд после того, как я закончил. — Мало ли какие выпадают неудачи.

— Неудачи? — Я ушам своим не поверил.

— Ну, разве это удачно, что ты время от времени пробуждаешь в царе тягу к убийству? Сам рассуди, Давид, — прибавил Авенир, словно призывая меня стать наконец взрослым человеком. — Жить — значит оставаться в живых. Если он лучше себя чувствует, швыряясь в тебя копьями, пускай его швыряется. Саул все-таки наш царь. Видимо, его это бодрит. Надо же человеку пар спустить.

— По-твоему, это честно?

— А по-твоему, Луну из сыра делают?

В такую минуту еще и шуточки его выслушивать!

В общем-то хорошо, что Иоав убил Авенира, освободив меня от необходимости делать это самому, хотя в то время я так вовсе не считал и изображал на его торжественных похоронах Бог весть какую скорбь. В конечном итоге хорошо, наверное, и то, что Иоав избавил меня от необходимости самому убивать Авессалома, благо я так и не смог одолеть свою любвь ко второму моему красавцу сыну. Он убил и второго из моих племянников тоже, Амессаю, сына моей второй сестры, после того как мы подавили поднятый Авессаломом мятеж, но Амессая вряд ли имеет значение, разве напомнит мне порой, что Иоав, в его стремлении урвать свой кусок власти, способен проявлять жестокость и непокорство. Я предупредил Ванею о возможной враждебности Иоава, когда поставил его, а не Иоава во главе состоящей из хелефейских и фелефейских наемников дворцовой стражи, созданной мною для обеспечения моей личной безопасности и подотчетной только мне одному. Каким ударом стало это для Иоава! Этот идиот полагал, что я целиком отдамся ему на милость.

Спасла меня в тот день, когда Саул попытался покончить со мною в своих покоях, Мелхола. От Авенира я со всей быстротой, на какую способны были ноги мои, помчался домой и к наступлению ночи, совпавшему с появленьем Мелхолы, обратился в комок нервов. Я, точно зверь в клетке, безостановочно метался по нашему дому, впадая то в судороги неистовой ярости, то в припадки слезливой жалости к собственной персоне. Мне хотелось и выть, и скулить одновременно. Терзавшее меня смятение объяснялось отчасти потребностью найти какой-то способ пожаловаться Мелхоле на поведение ее отца, не вызвав в ней очередной вспышки раздражения против меня. Опасения мои оказались напрасными, ибо Мелхола, когда она наконец влетела в дом, и сама пребывала в таком состоянии, что хуже некуда.

— Ты никогда в это не поверишь! — возопил каждый из нас точно в один и тот же миг, после чего мы с полминуты изливали друг другу свои опасения.

— Это кошмар, кошмар! — гневно восклицал я. — Я этого терпеть не намерен! Ты мне ни за что не поверишь!

— Это ужасно, ужасно! — уверяла она меня таким тоном, будто я с ней спорил. — Новость, которую я принесла тебе, просто ужасна! Я бы в такой кошмар ни за что не поверила!

— Он опять запустил в меня копьем.

— Сюда идут убийцы!

— Я так и знал, что ты не мне поверишь! — обиженно взревел я.

— Да забудь ты об этом! — с не меньшей резкостью отвечала она. — Я говорю о вещах похуже.

— Стоит мне заговорить о твоем папаше, ты ни единому слову не веришь. Он запустил в меня копьем. Что может быть хуже?

— Убийцы под дверью, вот что, — отвечала Мелхола.

— Убийцы? Какие еще убийцы?

— Они приближаются.

— Э-эй, слушай!

— Не веришь, да? Убийцы, Давид! — выпалила она мне прямо в лицо. — Ты так и не понял? Они идут сюда, чтобы прикончить тебя. Ой, уже пришли, вон они, на той стороне улицы, они будут стеречь тебя и убьют еще до утра.