Чтение онлайн

— Благословен Господь, — заметил я и немедля послал сказать Авигее, что беру ее себе в жены.

И она согласилась.

Она пришла ко мне со служанками, и это благодаря ей, уравновешенной, умудренной женщине из Кармила, я понял, что значит жить по-царски.

Есть, есть разница между богатством и роскошью. Я узнал это, когда стал царем и получил все, чего вожделел, и тут же принялся вожделеть еще большего.

И это была суета. Все это было суетой.

— Ароматы и елей веселят сердце, — наставляла меня Авигея, когда я, насыщенный и счастливый, возлежал с нею в шатре ее.

Мой дворец? Суета. А знаете, чем нехороша суета? Она не насыщает.

Кто найдет добродетельную жену?

Цена ее выше жемчугов. И этому тоже научила меня Авигея. Никогда не зажигала она лампы своей, чтобы покинуть ночью дом свой. Она была благоразумна и прекрасна собой. Всякий раз, как мы становились станом или снимались с места, она с пятеркой своих расторопных девушек ставила наши шатры или складывала их, а шатры эти, привезенные ею на той веренице ослов, на которой она прибыла, чтобы стать мне женой, были из ссученной козьей шерсти. Она вставала со служанками еще ночью и раздавала пищу в доме своем, а на заре все они уже растирали в каменных ступах ячмень и пшеницу, чтобы испечь свежий хлеб. Даже когда мы целыми днями кружили, избегая руки Сауловой, мы каждый вечер ели со скатертей багряных или скатертей голубых, покрывавших низкий деревянный столик, а не с брошенного на грязный пол куска кожи, к чему я уже успел привыкнуть. Довольно часто мы с ней ужинали куропаткой и выпивали по кувшину вина. Времени на то, чтобы откушать без спешки, у нас всегда хватало. И ели мы с ней при свечах. Она была чистоплотна, следила за собой. Передо мною она всегда представала с подкрашенными губами и подрумяненными щеками, с глазами, подведенными малахитом, свинцовым блеском или толченым лазуритом, — утонченный образ царственной женской грации, каждый вечер являвшийся мне с золотой сеточкой на голове, в хрустальных или янтарных сережках. Спала она с пучком мирра между грудей, и я спал с нею рядом. Она убрала мое ложе гобеленами, украсила резьбой, устлала его тонкими египетскими простынями, и я не испытывал стыда, когда Иоав, а следом за ним и еще кое-кто с вопрошающим неодобрением отмечали, что я все и каждую ночи провожу с нею в саду, в который она обратила шатер мой.

— Если лежат двое, — убеждала меня Авигея, — то тепло им; а одному как согреться?

— Одному-то как согреться? — попробовал я однажды вразумить Вирсавию, надумав лестью заманить ее в постель.

— У тебя есть для этого Ависага, — не пожелав даже с места сдвинуться, парировала она. — Тебе ее на то и выдали.

Вирсавии хватает уютного тепла, которым греют ее честолюбивые замыслы насчет сына и на свой собственный.

Авигея была старше меня и понесла уже очень поздно. Что поделаешь, амниокентезии у нас тогда, разумеется, не было; Далуиа родился монголоидом. Позже, уже в Паралипаменонах, мы попробовали переименовать его в Даниила, но и это не помогло. Так он монголоидом и остался, а потом как-то неприметно умер, что ли. Для нас все это стало вечным источником печали. Я хотел бы иметь от Авигеи детей. Мне бы даже девочка сгодилась. Уже под конец ее дней мы любовно озирали годы, проведенные вместе, и дивились удаче, которая свела нас в той счастливой встрече, приведшей к браку, который, казалось, был заключен на небесах. С самого начала разговоры наши наполнял любовный пыл.

— Дай, Авигея, мне бессмертье поцелуем, — попрошу, бывало, я.

— Останься со мной, доколе день дышит прохладою, и убегают тени, — отзывалась она.

Она боялась темноты. Но голос ее всегда оставался мягок, качество, в женщине редкостное.

— Я пожелал тебя в самый первый день, — множество раз бахвалился я в успокоительных беседах, которые мы с нею вели. — В ту минуту, как ты поклонилась и подняла на меня глаза и я разглядел лицо твое. Ты всегда так прекрасна.

— И я пожелала тебя, — каждый раз, не колеблясь, признавалась она.

— Я думаю, тебе можно сказать. Я заметил тогда, как ты, не отрывая глаз, любуешься браслетом на руке моей.

— Надо же было на что-то смотреть. Все время глядеть тебе прямо в глаза я не могла.

— Мне так не хотелось тебя отпускать.

— И мне уходить не хотелось.

— Но я не хотел принуждать тебя остаться.

— Нет, так поступать тебе не следовало.

— Это не в моих правилах.

— И все же мне хотелось тогда узнать, таковы ли помыслы твои.

— Когда умер Навал, я, едва прослышав об этом, решил сделать тебе предложение. Не скажу, чтобы смерть его меня обрадовала, но и горя особого я не испытал.

— Я так жаждала получить от тебя весточку. Едва он заболел, едва конец его приблизился, я только о ней и думала. Если бы ты не послал за мной, я нашла бы повод вернуться и снова увидеть тебя.

— Я люблю тебя, Авигея. Я полюбил тебя с самой первой минуты. Такого я ни одной из моих жен не говорил.

— Даже Вирсавии?

— Ну, не считая Вирсавии. Вирсавии я тоже так говорю, но с ней эти слова значат что-то совсем другое.

— И я люблю тебя. Но только знаешь, Давид. Ты все еще страдаешь, сильно страдаешь, ведь правда? Мне кажется, что тебе никак не удается по-настоящему развеселиться.

— Я тоскую по моему ребенку.

— Я тоже.

— Как жаль, что у нас не было других. Я тоскую по всем моим мертвым детям. Особенно по младенцам.

— Хочешь немного ячменного хлеба, милый, с чечевичной похлебкой, фигами, оливами и пореем?

— Нет, Авигея, спасибо. Я недавно поел.

Кто нашел добрую жену, тот нашел благо. А мне так повезло с Авигеей, что я нашел себе еще пятнадцать — семерых до того, как одолел Авенира с его марионеткой Иевосфеем, а остальных в Иерусалиме, когда отбил город у иевусеев и учредил в нем дом свой и политическую штаб-квартиру. Я также перенес сюда ковчег завета, обратив это деяние в празднество, подобного коему никто не видывал прежде, после чего город мой стал также и великим религиозным центром. Между прочим, этот сквалыга Соломон на полном серьезе уведомил меня, что ему, пожалуй, потребуется тысяча жен.

— Это куда ж тебе столько? — напустив на себя не меньшую серьезность, поинтересовался я.

Некоторые из них только для представительства и нужны. Ни одна из других моих жен и близко не подошла к Авигее по части изящества, вкуса и ума, хотя Вирсавию я любил со страстью гораздо большей. Сравню ли с летним днем ее черты? Отчего же не сравнить? Авигея была очень красива и куда более спокойна. За ней в брачной последовательности шла Ахиноама Изреелитянка, она тоже была со мною, когда я, устав бегать от Саула, перешел со всеми моими людьми и со всем нашим скарбом границу, чтобы служить филистимлянам. Первую мою жену, Мелхолу, Саул уже отдал тогда Фалтию, сыну Лаиша.

Маниакальное стремление Саула загнать меня, как зверя, никогда особенно не ослабевало, и это несмотря на его громкие и слезливые заверения в раскаянии и прощении, с которыми он обратился ко мне — при свидетелях, кстати, — после того, как я застал его беззащитным в пещере Ен-Гадди и позволил ему уйти, не причинив вреда. Я мог бы убить его тогда. И не убил. Я лишь отрезал край от верхней одежды его, да и то чувствовал себя при этом так ужасно, будто вырезал кусок плоти из живого человека. «Господин мой, царь! — закричал я ему вслед, когда расстояние между нами стало достаточно большим. — Зачем ты слушаешь речи людей, которые говорят, будто я умышляю зло на тебя?»

— Твой ли это голос, сын мой Давид? — закричал в ответ Саул, и возвысил голос свой, и заплакал.

— Вот, отец мой, сегодня видят глаза твои, что Господь предавал тебя ныне в руки мои в пещере. Я отрезал край одежды твоей, а тебя не убил. И я не согрешил против тебя; а ты ищешь души моей, чтоб отнять ее.

И сказал мне Саул:

— Ты правее меня, ибо ты воздал мне добром, а я воздавал тебе злом.

Тут он еще поплакал. Душа моя согрелась, когда я увидел его полным раскаяния. Ведь каялся-то он из-за меня. И в самое подходящее время.