Чтение онлайн

– Послушайте, он же самоубийца.

Такое соединение мне показалось очень смешным. Я с изумлением вспомнил об этом через несколько лет, когда узнал, что человек этот действительно отравился".

Игнатьев с шумом захлопнул книгу.

– Вот так-то! Теперь о нашей технике. Компьютер можно назвать усилителем интеллекта. Всех его свойств, начиная с простого счета, кончая... чем угодно. Теперь давай приглядимся к девочке на картине.

Повернув голову к дисплею, Игнатьев тронул какой-то переключатель.

Сначала ничего не произошло. Все так же ровно светился экран, все так же лежали персики перед девочкой, все так же неподвижен был ее взгляд, все так же незыблемо покоились давным-давно уложенные художником светотени. И вдруг эти тени сместились! Дрогнули, как от движения облака за окном. И сразу, точно от набежавшей слезы, заблестели глаза девочки. Она моргнула. Стиснув персик, шевельнулись кончики ее пальцев.

Мне показалось, что табурет подо мной превращается в колышущийся, надутый воздухом шарик. Судорожно глотнув, я дернулся, чтобы сохранить если не физическое, то душевное равновесие.

Губы девочки меж тем дрогнули.

– Неужели еще никто не окаменел, вам позируя?
– сказала она с вызовом.
– Как странно...

– Кому?!
– вскричал я, весь подавшись к дисплею.
– Кому она это говорит?!

– Что за вопрос - Серову, конечно! Зафиксируем момент.

Сухо щелкнул переключатель. Девочка так и застыла с полуоткрытым ртом. Ее влажный, слегка умоляющий, одновременно протестующий и чуть смеющийся взгляд был устремлен прямо на меня. То есть, конечно, не на меня - на художника. На человека, которого давно не было в живых. Как, впрочем, и самой девочки...

Но ведь она только что двигалась! Говорила! Жила в пространстве дисплея! Это не имело ничего общего с кино, она реально была здесь и сейчас, и стоило лишь нажать кнопку, чтобы ее самостоятельная жизнь продолжилась!

Вскочив, я отпрянул, не сводя с нее глаз.

– Нет!
– вырвалось у меня.
– Откуда известно, что этот голос, эти слова - ее?!

Ответ последовал не сразу. Повернутое в профиль лицо Игнатьева казалось застывшим в бестрепетном отблеске дисплея.

– Голос, конечно, синтезирован компьютером, - проговорил он глухо. Как и ее движения, как и сами слова. Ведь там ничего нет, кроме бега электронов... И все же это ее движения, ее слова, ее голос. Мы никогда его не слышали? Верно. Вот также мы никогда не стояли на берегу мезозойского моря и все же знаем его теплоту, соленость, как если бы купались в нем. Между обликом человека и его голосом существует четкая взаимосвязь. Можешь не сомневаться, тут все проверено. Именно так она говорила без малого сто лет назад. Точнее этот миг она и сама не смогла бы вспомнить...

Я почувствовал, как по спине у меня пробежали ледяные мурашки.

– Она смотрит так, словно видит нас, - выдавил я через силу.

– Нет, - покачал головой Игнатьев.
– Прошлому вглядеться в будущее не дано. Это мы ее видим.

– Ожившее прошлое...

– Боюсь, даже сейчас ты не представляешь, до какой степени ожившее! Хочешь взглянуть на Серова в этот миг? Услышать его ответ?

– Но его же нет на картине!

– Зато есть снимки, рисунки, воспоминания о нем и семье Мамонтовых, еще цел дом, где это происходило. В компьютер заложены все наши знания о том времени, а жизнь выдающихся людей как раз легче всего смоделировать, ибо о них сохранилось больше всего сведений. Но даже поступки обычных людей, если их хоть раз коснулся луч искусства... Вот гляди!

Игнатьев стремительно обернулся к пульту. Экран мигнул, потух, снова мигнул, озарился сиреневым светом; скользнули неясные тени, сгинули, возникло уже что-то другое, устойчивое, - березы, бредущая меж ними женская фигура. В предвечернем сумраке слабо забелело лицо. Проступило четче; Я ахнул. Та девочка! Нет, уже не та - повзрослевшая...

– Моделирование ее дальнейшей судьбы, - почти не разжимая губ, комментировал Игнатьев.
– Компьютер произвольно ищет другой, отчетливый миг ее жизни... Ага!
– он торжествующе указал на шкалу. Девяностопроцентная достоверность, а время - одиннадцать месяцев и шесть дней после написания картины! Интересно, интересно, я сам этого еще не видел, посмотрим, что наша девочка делала тогда...

Она ничего не делала. Она замедлила шаг, как будто в изнеможении прислонилась к стволу березы. Сквозь легкое платьице девушку, очевидно, пробрал вечерний холодок - она быстро и зябко повела плечами. Ее лицо было бледно. Или так казалось в сумерках? На этот раз изображение было не совсем четким. Ясно проступали березы, тогда как выражению лица не хватало завершенности. Или оно просто было возбужденным? Что-то в нем менялось ежесекундно. Надежда, нетерпение, страх?

– Что с ней?
– спросил я порывистым шепотом.
– Где она?

– Откуда я знаю!
– тем же шепотом ответил Игнатьев.
– В восемнадцатом веке Кювье понял, как можно по одной косточке восстановить облик всего существа, мы же пытаемся, еще только пытаемся... Тихо!

Что-то произошло в Зазеркалье дисплея. Лицо девушки вдруг просияло, она вся подалась вперед - темноволосая, большеротая, счастливо трепещущая. То был безотчетный порыв. Словно опомнившись, она тут же потупила взгляд, небрежно откинулась и, подняв глаза к небу, поспешно натянула на себя маску мечтательного покоя. Впрочем, притворство давалось ей плохо. Я забыл, что смотрю в дисплей! Был темнеющий лес, было запрокинутое к стволу смятенное лицо девушки, была нерушимая тишина летнего вечера, в которой внезапно грянул треск валежника под чьей-то уже близкой поступью...

Я увидел вдвинувшееся в пространство плечо мужчины.

Опережая мою мысль, рука Игнатьева метнулась к пульту. Дисплей потух, изображение - нет, само прошлое!
– исчезло в нем.

– Нельзя!
– звеняще выкрикнул Игнатьев.
– Слишком... слишком интимно...

Я деревянно кивнул, подобрал плащ, трясущимися руками натянул его на себя. С настенного календаря на меня в упор смотрела глянцевая нежить в цветастом купальнике. Нежить? Я поспешно отвел взгляд. Игнатьев молча обесточил аппаратуру. Не обменявшись ни единым словом, мы вышли на улицу.

Все еще моросил дождь. Черно и мокро блестел асфальт, горели окна домов за лесом, в листве сонно шелестела капель, низкие облака нависли влажным и теплым пуховиком. В лужах дробились отсветы фонаря. Все было, как всегда, как обычно, уютно и тихо в шелестящем дожде, только в здании позади осталась машина, которая настежь распахивала прошлое.

– Слушай!
– порывисто схватил я Игнатьева за плечо.
– Если это всего лишь начало, то что же будет через десять, сто лет?

– Что будет?
– покосился он на меня со странной усмешкой.
– А то и будет, что наши потомки, если захотят, услышат и твой вопрос, и мой ответ.