Вик
Шрифт:
— Нас, подожди. — Он встал, окликнув меня, когда я поспешно отступила.
Моя улыбка была ничем иным, как механическим растяжением губ. Нет тепла. Без эмоций.
— Увидимся на работе.
Я нигде не была в безопасности. Куда бы я ни повернулась или где бы ни попыталась спрятаться, она была там. Я зашла в свой гардероб, и она уставилась на меня в зеркало. Если я бежала вниз по лестнице, она ждала меня там, блокируя входную дверь. Я попросила ее уйти. Умоляла ее оставить меня в покое. Но ничего не помогало. И теперь, когда я сидела и рыдала, прижавшись спиной к пустому углу моей комнаты, зная, что она не сможет подкрасться ко мне сзади, я не сводила мутного взгляда с нее, пока она сидела и улыбалась мне. Но начался распад.
Ее лицо уже не было таким красивым, как раньше. Глаза помутнели, в них образовалась белая дымка. Цвет ее плоти теперь был голубовато-серым. Клочья волос выпали.
И все же она улыбнулась.
Рваная дыра на щеке обнажала гниющие зубы.
И все же она улыбнулась.
Я рыдала, раскачивалась и умоляла о пощаде.
Ее улыбка осталась неизменной, само воплощение зла.
— Почему ты так со мной поступаешь? — Мой дрожащий шепот казался громким в темноте. — Я была твоей любимицей.
Голос матери стал немного глубже, приобретая за собой неземное эхо.
— Я здесь, потому что ты скучала по мне, дорогая.
Я быстро покачала головой, закрыв глаза, повторяя снова и снова:
— Я не скучаю по тебе. Я не скучаю по тебе. Я не скучаю по тебе. Я больше не скучаю по тебе.
Время, казалось, работало по-другому, когда она насмехалась надо мной. Я не была уверена, который сейчас час, только было темно, когда я услышала, как моя входная дверь открылась, а затем закрылась. Мои глаза метнулись к открытой двери моей спальни, и взгляд матери отражал мой собственный.
В дверном проеме замаячила тень, и я погрузилась в себя, мое дыхание стало прерывистым.
А если бы их было больше?
Тень начала двигаться, приблизилась, и мое дыхание сбилось, когда она встала прямо передо мной, затем присела.
Но потом я услышал его, и мягкость в его явно озабоченном тоне была большим, чем я могла вынести.
— Я позвонил. Ты не ответила. Я написал. Ты не ответила. Я беспокоился. — Я не могла сфокусировать взгляд, но знала, что Вик рассматривает мой жалкий вид. — Господи, детка. — Затем его рука поднялась, чтобы обхватить мою щеку. — Что она с тобой делает?
Она мучает меня.
Одним быстрым движением он поднял меня на руки, и когда он поднес меня к кровати, ближе к лежавшему там гниющему трупу, мое дыхание сбилось, и я испустила испуганное:
— Не туда!
Я поерзала в его объятиях, дрожа сильнее, чем когда-либо прежде, и вцепилась в него сжатыми в кулаки руками, отказываясь отпускать его плечи. Я уткнулась лицом в его шею и прошептала:
— Не туда. Не туда. Не туда.
Руки Вика были опорой безопасности, и он не позволил бы ничему плохому коснуться меня.
— Хорошо. Не туда. Понял тебя. Ты пойдешь со мной. — Он прижал меня на мгновение, думая о том, куда идти дальше, и когда он начал двигаться, я немного расслабилась, зная, что он меня не отпустит. Но когда он убрал одну руку, вокруг нас зажегся свет, и он перестал двигаться.
Он долго не шевелился, и когда я подняла слезящийся взгляд и увидела, что его застывшее тело наблюдает за разрушением моей ванной, все, что я могла сделать, это посмотреть на него и прошептать с сожалением:
— Это был несчастный случай.
Челюсть Вика дернулась, но, когда его глаза встретились с моими, в них было какое-то понимание.
— Все в порядке. Это не так уж плохо. Я могу это исправить.
Он с тревогой вздохнул и посадил меня на туалетный столик, но я обвила Вика руками. Я не могла отпустить, боясь того, что может случиться, если я это сделаю. Мягко, но твердо он убрал мои руки от себя, но я вцепилась в его предплечья жесткими пальцами, впиваясь в его плоть.
— Эй, — сказал он, приседая так, чтобы его глаза встретились с моими. — Я никуда не уйду. — Уверенность в его тоне заставила меня кивнуть, но слез потекло еще больше, когда он убрал мои пальцы со своих рук. Вик крепко сжал мои ладони в своих. — Позволь мне убрать это, а потом мы вымоем тебя, хорошо?
Я кивнула еще раз, но мое зрение затуманилось, и все, что я видела, был свет, исходящий от отражающей поверхности хромированной дверной рамы душа.
Вик работал над тем, чтобы сложить осколки в одну стопку. Он бросил все это в душ, и я вздрогнула со своего места на туалетном столике. Мой разум был в беспорядке. Я даже не была уверена, что это происходит, пока он не присел, чтобы коснуться точки на полу, потом еще одной, а когда он повернулся, чтобы посмотреть на меня, то осторожно спросил:
— Детка, ты ходила через это?
Мой голос звучал хрипло.
— Не могу вспомнить.
А потом он был прямо там, поднимая одну ногу, затем другую, осматривая рваную кожу на моей пятке.
— Когда это произошло?
Было ощущение, что я застряла в вакууме. Его голос звучал так далеко.
— Несколько дней назад.
— И ты мне не позвонила?
Вик разозлился на меня? Он звучал сердитым.
Мой голос был слабым.
— Я думала, что потеряла эту привилегию.
Его лицо потемнело. Открыв ящик слева, он достал пинцет, поставил мою ногу себе на колено и поковырял маленькую, уже затянувшуюся рану.
— Ты моя семья, Нас. Ты не можешь иметь большей привилегии, чем эта.
От небольшого щипка у меня заболела нога. Он вытащил что-то из моей пятки, поднял пинцет и положил на столешницу маленький осколок стекла, покрытый кровью, затем еще один. И когда закончил, внимательно осмотрел место.
— Думаю, это все. — Его тяжелые брови опустились, когда он сосредоточил на мне обеспокоенный взгляд, а затем тихо пробормотал: — Что мне с тобой делать?