Чтение онлайн

Когда лошади отдохнули и Гиссур велел трогаться дальше, Хельги поехал с ним рядом, впереди всех. Умолк позади водопад, и он уверенно свернул по едва заметной тропе на незаселённый мыс, тот самый, завершавшийся далеко в море Железной Скалой.

…Вот и кончилось для него ожидание праздника, кончилось ожидание счастья, которое, если хорошенько подумать, есть уже счастье. Придут корабли, и Эйрик Эйрикссон расскажет халейгам о судьбе племянника и брата. Он ведь будет знать, что к чему.

Задуманное Хельги было просто, как древко копья. При устье фиорда, напротив Железной Скалы, день и ночь бодрствовали внимательные сторожа. Мелькнут недобрые паруса, и мигом вспыхнет костёр, яркий, дымный, хорошо видимый из Линсетра и с Кетилева двора…

Погибший отец видел всего лишь двадцать семь зим. Хельги досталась жизнь почти вдвое короче, но людям запомнится, что это был всё-таки сын.

— Не слишком наезжено! — сказал Гиссур, когда сворачивали на мыс. — К такому двору, как Линсетр, могла бы вести дорога пошире!

У Хельги ёкнуло сердце, но он вновь принудил себя улыбнуться и ответил чистую правду:

— Надобно тебе знать, мы здесь ездим на лошади по большей части туда, куда нет морского пути. Гиссур окинул его подозрительным взглядом:

— А ты почему отправился посуху? Хельги соврал почти не задумываясь:

— Люди называют меня Хёгни-Зубатка, и ты сам понимаешь, что я не ем эту рыбу и всегда отпускаю её, когда она попадается на крючок. Но вчера я нечаянно отведал ухи из зубатки и должен повременить ходить в море, а то как бы моя тёзка ещё не вздумала мне мстить!

Потом дорога вовсе сошла на нет, и под копытами коней зашуршала мертвая хвоя. Было так тихо, что Хельги поневоле прислушался: уж не крадутся ли между деревьями косматые горбуны, спешащие к негаданной поживе?.. А может, тролли притворяются соснами? И когтистые ветви протянутся к путникам, лишь только солнце опустится за горизонт?.. Гиссур начал оглядываться.

— Не нравится мне эта тропа! — сказал он зло. — Сплошные откосы! Я никогда не поверю, чтобы здесь не было лучшей дороги. Ты уверен, что едешь правильно, Хёгни-Зубатка?

Дело было к вечеру; Хельги вёл их южной стороной мыса, так как с северной уже должен был открыться Линсетр. Кто знает этого Гиссура, чего доброго, разглядит корабль Эйрика или его самого, если старик будет в той же одежде, в которой ездил на тинг… Хельги ответил:

— Твоя правда, есть тропа и по северной стороне. Но там можно пройти только пешком, и однажды там видели старуху, ехавшую на волке.

И добавил:

— Мне нравится, что мы с тобой повстречались, очень уж недобрые это места, особенно по ночам.

Гиссур пробормотал что-то в бороду и не стал никого посылать искать другую дорогу.

— Ты вот что, малый, — сказал он погодя. — Видишь серые перья у того парня в колчане? Немногие стреляют метче него…

Хельги промолчал.

Ночью ему плохо спалось на мягкой траве возле костра. Время от времени он приоткрывал глаза и видел Гиссура, лежавшего неподалеку. Тот тоже спал скверно — то и дело вскидывался на локте, прислушиваясь к шорохам ночи. Навряд ли этот человек когда-нибудь боялся врага. Но против троллей, рыскающих во тьме, требовалось мужество древнего Хёгни, чьим именем Хельги назвал себя накануне. А тот Хегни был способен смеяться, когда у него у живого вытаскивали сердце из груди.

Что поделаешь, Хельги тоже покрывался испариной, и внутри начинало противно урчать, стоило вообразить всадниц-ведьм верхом на ощеренных волках, со змеями вместо удил… Как выдержать, когда схватят за горло, вонзят когти в живот?.. Однако увидеть Линсетр горящим было страшней…

Хельги проснулся оттого, что кто-то вырвал у него из-под ладони ножны с мечом. Дернувшись спросонья, Хельги схватил рукой воздух, потом сел, продирая глаза. Он увидел свой меч в руках у одного из воинов: тот не торопясь осмотрел простое железное лезвие, потом приторочил ножны к седлу.

— Отдай!.. — сказал Хельги хрипло. Ему ответил сам Гиссур:

— Отдаст, когда приедем. А если заслужишь, подарим другой, получше.

Это можно было понять двояко. То ли пообещали награду, то ли пригрозили убить. Стало быть, он умрет безоружным, и Один задумается, пускать такого в Вальгаллу или не пускать!..

— Долго ещё ехать? — спросил Гиссур.

— Ты увидишь Линсетр нынче после полудня, — пообещал ему Хельги. — А если не будешь устраивать привала, то и пораньше.

Гиссур стиснул кулак, поросший короткими тёмными волосами.

— Не нравится мне всё это, парень! Другие люди рассказывали, что дорога гораздо короче! Хельги впервые огрызнулся:

— Эйрик живет у самого моря, потому что там удобная бухта. А если тебе не нравится, как мы едем, звал бы в провожатые тех других людей, не меня. Я ведь не напрашивался!

— Не перечь мне, щенок, не то останешься без зубов, — посоветовал Гиссур. — Мы теперь и без тебя не проедем мимо Линсетра. Будешь много болтать, привяжу тебя к дереву и оставлю здесь троллям, и пусть Эйрик или кто ещё там разыскивает тебя, если у него скоро не прибавится иных хлопот!..

Хельги на это смолчал, но про себя подумал, что за ночь духи мыса не прибавили Гиссуру уверенности в себе.

…Он издали наметил себе эту прогалину, и во рту пересохло, а сердце заколотилось у горла. Последний, непоправимый шаг всегда труднее других.

Буланка шла по-прежнему неторопливо, и Хельги не трогал поводьев. Лишь возле крайнего дерева он вдруг ударил её пятками, и лошадь скакнула, вынося его на открытое место.

Там, за провалом фиорда, хорошо видна была куча дров, заботливо уложенная на каменной площадке. Трое парней возле поленницы что-то высматривали в море… Они стояли спинами к Хельги. И тогда он сунул в рот два согнутых пальца и свистнул оглушительно и замысловато. Такой свист он перенял у брата, брат же выучился ему в Гардарики, у каких-то лесных финнов, передававших свистом новости от поселения к поселению, за полдня пути… Привычная Буланка и та испуганно присела на задние ноги, а лошади двоих всадников, выезжавших на прогалину следом, шарахнулись прочь так, что затрещали кусты. Хельги успел заметить, как ребята на той стороне одновременно обернулись… и кубарем покатился со спины верной Буланки, в густые мелкие сосенки, куда не было ходу верхом! Это только чужая жизнь бывает в цене или не в цене. Свою собственную никому не охота отдавать так просто, без выкупа, без отчаянной попытки спастись.