Чтение онлайн

— Вы только взгляните, сколько за ночь снега навалило, — отдергивая штору, сказал утром отец.

Вилена, еще лежавшая в постели, бросилась к окну и на мгновение ослепла от белого нестерпимого сияния, ударившего ей прямо в глаза. А когда она разомкнула веки и еще раз взглянула — не поверила глазам. Посередине двора в небольшом сугробике стояла высокая пушистая елка, нарядно украшенная игрушками и щедро расцвеченная флажками и блестками…

— И елочка во дворе за ночь выросла, — сказал отец тихим голосом, в котором чувствовалась легкая улыбка. — Да сразу с игрушками, нарядная.

— Вилена, доченька, — сонно сказала мама, — растопите, пожалуйста, с папой печку, а я сейчас встану.

Внизу, у печки, почему-то особенно холодно и неуютно. Все кажется чужим и чуть ли не враждебным. Перед топкой небрежно валяется обувь Аглаи Федоровны, конечно же, сырая. Она даже не знает, что обувь надо ставить в припечек или на загнеток.

С вечера заготовленные сухие щепки загораются от крошечного кусочка бересты. А через пять минут в топке начинается ровный упругий гул, который так любит слушать Вилена. Все меньше становится дыма, огненные завитки постепенно сливаются, и вот уже единое пламя, синеватое внутри, выгнутое в сторону дымохода, туго бьется в кирпичные стены, облизывает чугунную крышу и, наконец, бросается к темному, закопченному выходу. Тяга большая и Вилена немного прикрывает вьюшку, чтобы тепло сгорающих дров успевало накалять хитрые проходы обогревателя, идущего колодцами вдоль всей печки. Про колодцы и обогреватель она знает потому, что прошлым летом вместе с отцом помогала старому печнику. Не уставая рассказывать про секреты своего мастерства, этот печник как-то необыкновенно ловко поворачивал кирпичи в крупных красных руках. Например, он говорил, что раньше печи клали так, чтобы на них и лежать можно было. Вроде бы их сбивали из глины большими деревянными молотками… Внутри такой печи мог выпекаться хлеб, круглый, с хрустящей корочкой, а наверху одновременно могли спать и согреваться люди. Такое трудно себе представить, но…

— Вилена, ты уже растопила? — удивленно спросил отец, спускаясь по лестнице. — А я пока очки нашел… Хорошо, я в таком случае пошел за дровами.

Вода, пролившись из чайника, сворачивается в маленькие мутные шарики и ошпаренно катится по раскалившейся плите.

Вилена надевает свою шубку, шапку, повязывает длинный шерстяной шарф и в маленьких аккуратных валенках выбегает на улицу. На веранде она сталкивается с отцом: высоко вскинув голову, почти ничего перед собой не видя, он несет огромную охапку сухих березовых дров.

На улице свежо, чисто, снежно. Невысокое еще солнце в радужном ореоле — к морозу, который Вилена ощущает почти сразу же: он пощипывает уши и щеки, заставляет спрятать руки в карманы шубки.

Вокруг елки сильно припорошенные следы — большие и поменьше. Все понятно: Кира увязалась за Мишей.

Елка пока что почти как живая: еще густо-зелены ее иглы, упруги широкие ветви, не шелушится и но осыпается кора. Но через неделю, через две она умрет, а затем скорее всего сгорит в их печке, как горят в ней сейчас березовые поленья, некогда бывшие белоствольными деревьями. Глупо, конечно, устраивать сюрприз за счет погибшей елочки.

Вилена медленно обходит елку, потом быстро большими буквами пишет на снегу: «Неспасибо тебе!» Немного подумав, она решительно собирает игрушки с елки и этими игрушками выкладывает свои слова. Теперь даже издалека видно, что написано на снегу: «Неспасибо тебе!» На восклицательный знак ушла очень красивая, яркая сосулька.

Проваливаясь в рыхлом снегу, Вилена медленно идет в сторону леса, но так и ие доходит до него, потому что в валенки набился снег, растаял и вымочил ноги. Она поворачивает к даче и видит, как сказочно красив сейчас их домик, по самые окна затопленный сугробами, с ровным синим столбом дыма над острой двускатной крышей. А вон и окно ее спальни, вновь расписанное морозом…

Когда Вилена возвратилась, все уже встали, умылись и теперь сидели за большим столом, молча наблюдая за тем, как мама готовила яичницу с ветчиной.

— Вилена, доченька, ты не замерзла? — обеспокоенно повернулась к ней мама, гладко причесанная, со слегка подкрашенными ресницами — красивая, строгая, какой она бывает по вечерам на экране телевизора.

— Виленочка, девочка, умывайся и садись за стол. — Аглая Федоровна доброжелательно смотрела на нее крупными, бесцветными со сна глазами. — Сейчас будем завтракать.

Дрова в печке прогорели, и теперь она дышит ровным, устойчивым теплом. В комнате слегка пахнет угаром — это от пролившегося на плиту жира. Теперь хорошо бы сесть на низкую скамеечку, привалиться спиной к жаркому обогревателю и немного почитать Фенимора Купера. Представить себя на месте изящной и смелой Мэйбл Дунхем и избрать в спутники, конечно же, не Джаспера Уэстерна, а великодушного и доброго Следопыта, быть ему женой и дочерью одновременно, спасти его от старости. Нет, как все было бы хорошо! Они бы поселились в большом двухэтажном доме на берегу Онтарио и по вечерам разжигали в гостиной большой камин…

— Доченька, иди кушать.

— Я не хочу.

— Как же не хочешь? — изумляется Аглая Федоровна. — Завтрак не мамина прихоть, завтракать надо обязательно. Это непреложное условие для всякого, кто хочет сохранить свой желудок в здоровом виде…

— Да, Виленочка, Аглая Федоровна права, — рассеянно говорит мама.

Завтрак проходит в неспешных разговорах, крутящихся все вокруг одного — предстоящей лыжной прогулки. Но уже ни у кого нет вчерашнего подъема, никто не горит желанием поскорее разделаться с завтраком и встать на лыжи. Даже Аглая Федоровна сникла, и стали заметнее мелкие морщинки в уголках ее глаз. Отец неуверенно заметил:

— Я, собственно, хотел сегодня полистать журналы…

Но тут мама неожиданно категорично и горячо заявила:

— Эрик, в таком случае я тоже не иду на прогулку.

— Ох, уж эти мне прогулки! — тяжело вздохнул отец и пошел наверх переодеваться в лыжный костюм.

Неумело отталкиваясь палками, он последним уходит по лыжне. Вилена еще некоторое время медлит у калитки, а потом круто сворачивает в сторону леса.

Под грузом снега отяжелели лапчатые ветви кедров. Густые кроны вечно моложавых пихт и елей оделись в пушистую кухту. А тонкие и такие ломкие на вид веточки берез превратились в волшебные гирлянды из сверкающего инея и снега… На посветлевших зимою липах и осинах яснее стали выделяться курчавые зеленые шары омелы, похожие на большие птичьи гнезда, щедро усыпанные бусинками оранжевых плодов.

Однажды Вилена сорвала такое «гнездо» и с отвращением переломила жирно-зеленую веточку, неожиданно упругую, со светло-волокнистой мякотью внутри. Что-то было отталкивающее, неприятное даже на взгляд в этой омеле, уже успевшей иссушить молоденький ствол поблекшей осинки. И Вилена, морщась и страдая, брезгливо отбросила этот ядовито-зеленый клубок, беспечно покатившийся на дно неглубокого оврага.

Когда она свернула на свою поляну и увидела безобразно высокий, в белых потеках содранной коры еловый пенек, она лишь глубоко вздохнула и долго смотрела перед собою ничего не видящими глазами. Ей показалось, что лес потемнел, деревья сгорбились и отвернулись от нее, и даже старый пенек, еще вчера так задиристо разглядывавший ее, поглубже надвинул снежную шапку, словно бы не желая встречаться с ней глазами. Она вспомнила слова, выложенные игрушками с этой елки, молча развернулась и медленно побрела в сторону дачи.