Чтение онлайн

– Вернее, о моем появлении.

– Да. И вот в чем дело: я должна получить крупную сумму, но при этом хочу сохранить инкогнито.

– Погоди-ка! Значит, ты и меня тоже бросишь?

– Да.

– Анна, для меня это будет большое горе.

– Я вернусь.

– А как же твой новенький Гумпендорф?

– Позже. Я вернусь позже.

– Я вижу, ты сжигаешь за собой все мосты. Хочешь скрыть деньги. Может, ты и свое имя решила сменить?

– А почему бы и нет?!

– Ну вот, я был прав. Ты хуже чем сумасшедшая. Ведешь себя как героиня какой-нибудь сказки.

– Теперь ты понимаешь, Жорж, зачем мне нужно тайком пользоваться твоим банковским счетом?

– Теперь понимаю.

– Хорошо бы еще завести кредитную карточку на твой счет. Это возможно, Жорж?

Он помолчал. Отпил вино из бокала. Посмотрел на нее. И сказал:

– А разве нельзя просто объединить наши счета?

– Нет, иначе там будет фигурировать моя фамилия.

– Тебе нужна только моя доверенность?

– Да.

На следующий день они вместе отправились в Оссер, в отделение банка, где у Жоржа Роленже был счет. По субботам банк был открыт до шестнадцати часов. Заполнив и подписав все бумаги, Жорж поехал за продуктами, а она зашла в бюро путешествий, тут же, неподалеку от банка. Ей всегда хотелось пожить в Нью-Йорке, в маленькой студии. Но молодой человек за стойкой объяснил ей то, чего она не знала: европейцы больше не могут свободно посещать Соединенные Штаты. Авиакомпании всех стран Европейского сообщества услужливо поставляют в Вашингтон всю информацию о своих пассажирах.

Анна встретилась с Жоржем на Оссерской площади, чтобы вместе пообедать.

Он был очень мрачен. Хотя снова сидел за столом рядом с ней.

– Не успела ты появиться в моей жизни, как снова исчезаешь!

Она пожала плечами. Повторила ему то, что узнала от служащего турбюро.

Отныне человеку, решившему остаться в тени, уже недостаточно было одного этого желания.

Ради смеха они с Жоржем начали составлять список стран, где власти могли уследить за всеми перемещениями людей.

В первую очередь, не следовало иметь дела с американскими компаниями и со всеми другими, что были с ними связаны, в силу того, что парень из турбюро назвал «Passanger Name Record».

Кроме того, Жорж прочел в одном глянцевом журнале, что теперь есть служба, которая фиксирует местонахождение людей, звонящих по мобильнику.

– Значит, и мобильник исключается, – констатировал он.

– И e-mail тоже. С компьютером придется расстаться.

– И с самолетами вне шенгенской зоны, где евро не в ходу.

– И с голубой карточкой, – добавила она.

– Следовательно, тебе нужно искать что-нибудь в районе Средиземноморья или в Азии, – заключил Жорж.

Они вернулись в банк и аннулировали заявление о кредитной карточке. Ей достаточно было иметь при себе аккредитив: в него вписывалось лишь то, что желал указать сам владелец. Заодно она купила еще несколько дорожных чеков.

Вернувшись из Оссера, она позвонила в Вильнёв-сюр-Йонн, в фирму, занимавшуюся ремонтно-малярными работами. Подрядчик сказал:

– Если хотите, я могу приехать завтра.

– Но ведь завтра воскресенье.

– У меня сейчас нет работы. В январе у нас всегда простои. После праздников у людей не остается денег на ремонт.

– Люди ждут весны.

– Как маляры, – ответил он.

– Как цветы, – сказала она.

С двадцатого января ее решимость начала давать сбои. Потратив столько сил и времени на все это бесплодное тайное устройство своих дел, на подготовку своего бегства в пустоту, она чувствовала теперь, как ее захлестывает нарастающая волна отчаяния. Трудно расставаться с тем, что было таким любимым. Но еще труднее расставаться с самим собой или с представлениями о себе. За несколько дней, проведенных в Тейи, Жорж слегка воспрянул духом. Он все твердил ей, что еще не поздно остановить затеянное. Анне Хидден вдруг стало ясно, что жизнь, которую она вела в Париже, пусть даже и во лжи, была все-таки не так уж плоха. Да и условия этой жизни тоже изменились. Теперь она почти не виделась с Томасом. Она могла получить свой приют, свой Гумпендорф, как только пожелает, отремонтированным, свежеокрашенным. И она правильно поступила, отказавшись от работы в VIII округе. А вдруг та жизнь, которую она надеялась обрести где-то в другом месте, окажется не такой уж насыщенной? Или не будет способствовать ее творчеству? Вдруг полное одиночество, на которое она так уповала, в действительности не такой уж рай для души?

И где могла она спрятаться от мира?

Она больше не могла поехать к Уоррену в Сидней.

Не могла поселиться в Нью-Йорке, как всегда мечтала.

И ею начал овладевать страх.

Тоскливый страх, который ширился и рос, который вызывал головокружение.

Она пошла в кино. Посмотрела прекрасный фильм; действие происходило в Шанхае, где все двигалось и текло – но все двигалось и текло во времени.

И она приняла решение остаться здесь, во Франции, в Париже, – только прекратив совместную жизнь с Томасом. Это решение никоим образом не препятствовало разрыву с ним.

И оно, как ни странно, принесло ей умиротворение.

Она возвращалась домой пешком, с облегченной душой. Долго шагала по растоптанным сухим листьям, по лужицам, затянутым ледком, в ночной темноте.

Спустилась в погреб.

Выбрала там бутылку бургундского.

Выбрала самое лучшее, самое изысканное вино, чтобы отпраздновать принятое решение, принесла в гостиную, откупорила и оставила открытым, чтобы его чудесный аромат изливался наружу.

Смутная тень печали овеяла ее, слилась с только что обретенным покоем. Она отпила глоток вина, затем перенесла свой бокал в гостиную. Поставила его на рояль.

Вечером, когда вернулся Томас, она еще сидела за роялем и работала. Он был нежен и предупредителен. Поцеловал ее в волосы. Тем временем она читала и разбирала ноты, записывала, сокращала. Она слышала за спиной его шаги: вот сейчас он, кажется, наливает себе виски, а теперь садится там, позади нее, в глубокое черное кресло.

Сидя за роялем, она продолжала изучать ксерокопию партитуры, которую раскопала в Национальной библиотеке и пыталась переработать.

Как правило, она не сочиняла сама.

Она разыскивала старинные произведения или их более поздние варианты и обрабатывала, упрощая до предела: выделяла главную тему, убирала излишества и поздние наслоения, делала купюры, обнажала суть, создавала некую квинтэссенцию и останавливалась в тот миг, когда достигнутый результат вызывал у нее бурное волнение.

Вот и сейчас на нее нахлынуло чувство, близкое к экстазу, и она сразу же прекратила работу. Она была глубоко взволнована.

Сыграла целиком эту сжатую музыку. И обернулась.