Вилла «Амалия»
Шрифт:
Но весна смела все страхи.
Расцвели пышные купы жасмина.
Расцвели розы на кустах.
И бесчисленные анемоны с их яркими, сочными красками и эфемерной красотой.
И маки.
Ей нравилось плавать в холодном море, напоминавшем о Бретани.
Теперь ей понравилось утомлять себя плаваньем в море, ставшем с весной более теплым и более сумрачным. Усталость погружала ее в странную, трудно определимую эйфорию. Море, голубое или зеленое, скользило по ее плечам, скользило по затылку, скользило между ног, обволакивало своими течениями, увлекало своей мощью. Она плавала только кролем и поворачивала к берегу, лишь ощутив усталость. Тогда она ложилась на спину, отдыхала, а потом медленно плыла назад, все так же, на спине или слегка повернувшись набок, чтобы вовремя увидеть скалу, и загребая одной рукой, «по-индейски».
Глава VII
Старая женщина подошла к автобусной остановке.
И застыла в ожидании.
Свою продуктовую сумку она положила на белое пластиковое сиденье.
У тех, к кому близится смерть, мускулы внезапно расслабляются. Взгляд растерянно блуждает.
Старая женщина держит в одной руке букет цветов, а в другой свою сумочку. Этой сумочке она находит оригинальное место – сует ее в продуктовую, которая на самом деле представляет собой старую черную сетку.
– Мама! – шепчет Анна.
– Элиана, наконец-то!
Мадам Хидельштейн указывает подбородком на цветы.
– Это я для тебя купила.
– Спасибо, мама. Стоит май.
Анна Хидден вернулась домой.
– Ну-ка, помоги мне, дочка.
Они обе шагают, опустив головы, борясь с бретонским ветром.
Одна держит свою сумочку и цветы. Вторая – чемодан и сетку, из которой торчит буханка хлеба.
Анна кладет сетку с продуктами на раковину. Наливает воду в оловянный кувшин. Ее медальон задевает за металлический бортик раковины и открывается.
Она сует его в карман своего жилета.
Спешит помочь матери, которая из-за больной руки никак не может снять пальто, стоя на пороге кухни.
Мать сильно исхудала. Из коротких рукавов кофточки высовываются длинные тонкие руки, похожие на голые ветки, – только кости да обвисшая кожа.
– Почему ты теперь одна? – вдруг спрашивает мать. – Никак тебя не пойму.
– Мама, главное, чтобы я сама себя хорошо понимала.
Но мать давно привыкла оставлять за собой последнее слово. Дрожащими руками она переносит на стол супницу, полную холодной воды, в которой размокает чечевица. И говорит:
– Никому не дано понимать себя, Элиана.
– Ну а ты разве не одна? Разве ты не прожила одна целых сорок лет? – зло парирует Анна.
– Нет, я живу не одна. Я замужем. Я жду своего мужа, а кроме того, дочь моя, дождусь я или нет, мне и в голову не придет заявлять, что я себя понимаю.
Все их встречи проходили одинаково. Она увидела мать всего час назад, а ей уже стало невмоготу.
Продажу парижского дома назначили на 20 мая. Анна Хидден воспользовалась поездкой, чтобы провести несколько дней с матерью. Жорж Роленже отказался сопровождать ее в Бретань. Он встретил ее в аэропорту. И довез до вокзала Монпарнас. Они пообедали вдвоем в ста метрах от вокзала, на бульваре, в рыбном ресторане. Он ни за что на свете не хотел возвращаться в места, где прошло его детство.
– Твой хахаль звонил.
– Вот как?
– Спрашивал твой адрес.
– И что же ты ему ответила?
– Правду. Что я его не знаю. Ведь это святая правда. Ты не удосужилась мне его сообщить, – обиженно сказала мать.
– Мама, я еще раз тебе повторяю: у меня нет адреса.
– Ну, это ты расскажи кому-нибудь другому. Впрочем, как тебе угодно. А еще твой хахаль сказал: «Я не понимаю, что случилось». Да, он все твердил: «Я не понимаю, что случилось, мадам. Клянусь вам, мадам!» И плакал прямо в телефон. Очень грустно было его слушать.
– Ничего, слезы промоют ему глаза.
– Господи боже!
– А с промытыми глазами ему будет легче пересмотреть некоторые тайны своей жизни.
– Ты просто безжалостна, дочь моя!
Мать разозлилась на нее, как ребенок.
Наступило Вознесение.
Марта Хидельштейн во что бы то ни стало решила отправиться на мессу в сопровождении дочери.
– Мама, я больше не верю в Бога.
– И поэтому не можешь пройти вместе со мной пятьсот метров и посидеть рядом три четверти часа?
– Ну, могу, конечно…
– Тогда пошли!
– Но это глупо, мама. Я же говорю, что мне не хочется. Мне все это тяжело.
– А ты думаешь, мне не бывает тяжело от всего этого?!
– Да пойми, мама, у меня давно развеялись иллюзии по поводу веры. Я больше не хожу в церковь.
– А могла бы и заставить себя.
– Нет.
– Ведь оттого, что ты немного помолишься, вреда никакого не будет.
Анна махнула рукой и уступила.
Потом пришлось искать по всему дому затерявшуюся палку с серебряным набалдашником, подаренную некогда дедом с материнской стороны. Наконец они вдвоем отправились в церковь.
Вся деревня смотрела, как они медленно шагают по дороге.
Старая мадам Хидельштейн шла, пошатываясь, под зонтиком, который Анна держала раскрытым над ее головой.
Когда они вошли в храм и уселись на свою скамью, мать вынула из сумки не только свой собственный молитвенник, но и тот, что некогда служил ее дочери: она не забыла прихватить его с собой, как будто Анне все еще было двенадцать лет.
И сама же открыла его на нужной странице для своей дочери – как будто той все еще было двенадцать лет.
По правде говоря, это пришлось очень кстати.
Всю службу Анна Хидден просидела, уткнувшись в молитвенник.
И сказал Господь: Я покинул Отца моего, дабы прийти в сей мир, и ныне покидаю сей мир.
Некий человек услышал голос, вещавший ему: «Встань и иди. Продай имение свое, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». [7]
И ушел он.
И обратил лицо свое к другой земле, которая не была землею.
7
Евангелие от Матфея, 19:21.