Чтение онлайн

Наконец удалось выйти из дома. Покупки, конечно, заняли некоторое время: выбирать нужные нитки и иголки всегда скучно, – но я исполнила поручение в полном соответствии со списком. Узоры для домашних туфель, шнуры для колокольчиков, матерчатые сумки были выбраны, застежки и кисточки для дамских кошельков приобретены – одним словом, весь tripotage [309] представлен в наилучшем виде. Оставалось одно: передать фрукты и поздравления.

Перспектива долгого путешествия в недра старинного мрачного Старого города радовала, даже несмотря на то, что вечернее небо над городом напоминало сине-черную крышку с раскаленными докрасна краями.

Сильный ветер всегда пугает, потому что буря требует напряжения сил и немедленного действия, что дается с большим трудом, но внезапный густой снегопад или плотный, темный ливень лишь взывают к смирению, к покорному согласию промокнуть до нитки. Взамен стихия обещает чисто вымытый город, приятный путь по широким свободным улицам. Вечно торопливая столица наполняется восточным очарованием, из Виллета превращается в Фадмор [310] . Так что пусть льет дождь, пусть низвергаются потоки. Только прежде необходимо избавиться от корзинки с фруктами.

Когда я нашла нужную улицу и нужный дом, часы на колокольне неизвестной церкви (голос Иоанна Крестителя остался слишком далеко) пробили без четверти шесть. Впрочем, улица оказалась вовсе не улицей, а скорее частью площади. Здесь стояла тишина, между широкими серыми плитами пробивалась трава, массивные дома выглядели очень старыми, а за ними, намекая на сады, возвышались деревья. Древний квартал дремал; бизнес давно покинул сонное царство. Но когда-то здесь жили богатые люди, и царило великолепие. Нависавшая над площадью темная церковь представляла собой освященное веками и в давние времена процветающее место поклонения трем волхвам, однако богатство и величие давно расправили свои золоченые крылья и улетели в поисках лучшей доли, оставив родные гнезда на волю бедности, а то и разрушительной заброшенности.

Проходя по площади, на плитах которой уже темнели крупные, размером с пятифранковую монету, дождевые капли, я не заметила иных признаков или свидетельств жизни, кроме старого немощного священника, который проходил мимо, опираясь на посох, словно воплощение ветхости и угасания.

Он появился из того самого дома, куда направлял меня адрес, а когда я остановилась возле только что закрывшейся за ним двери и позвонила, он обернулся и внимательно посмотрел. Должно быть, корзинка с фруктами и общее отсутствие налагаемого возрастом достоинства мешали мне вписаться в окружающее пространство. Действительно, если бы дверь открыла молодая румяная горничная, я бы сочла ее чуждой обстановке, однако, увидев очень старую женщину в древнем крестьянском костюме, в безобразном, хотя и дорогом, чепце с длинными лентами из местного кружева, в полотняной юбке и кофте, в деревянных башмаках, больше похожих на маленькие лодки, чем на обувь, сразу успокоилась и поняла, что гармония не покинула это место.

Впрочем, выражение лица служанки оказалось не таким многообещающим, как наряд. Вряд ли доводилось видеть менее приветливое существо в человеческом облике. На вопрос о мадам Вальравен странная особа не ответила, и, наверное, выхватила бы корзинку с фруктами, если бы не помешал священник, который подошел и проявил внимание к немногословной сцене.

Из-за очевидной глухоты он не сразу понял, что мне приказано встретиться с мадам Вальравен и лично передать фрукты. Наконец факт достиг его сознания, как и то, что долг обязывал неукоснительно исполнить предписание. Обратившись к престарелой служанке не по-французски, а на местном наречии Лабаскура, святой отец убедил ее позволить мне переступить негостеприимный порог и сам проводил наверх, в подобие гостиной, где и оставил в одиночестве.

Просторную комнату украшал великолепный старинный потолок, почти церковные окна пропускали свет сквозь витражи, однако помещение казалось пустынным и в тени надвигавшейся грозы странно темным. В дальнем конце виднелась открытая дверь в меньшую комнату, единственное окно которой было закрыто ставнями. Во мраке удалось рассмотреть лишь некоторые подробности обстановки. Особенно заинтересовала картина на стене, но, к моему изумлению, вскоре исчезла: то ли куда-то провалилась, то ли переместилась в иное пространство, – а на ее месте открылась арка, ведущая в сводчатый коридор с мистической винтовой лестницей. И коридор, и лестница сохраняли холод голого камня, без ковров и краски. Сверху, из невидимой башни, вниз по лестнице начали медленно спускаться звуки: тук-тук, словно стук палки, – потом на ступени упала тень, и в конце концов я увидела фигуру.

Но было ли видение настоящей человеческой фигурой или в проеме арки появилось нечто иное?

Непонятный контур приблизился настолько, что я смогла его рассмотреть и начала понимать, где нахожусь. Не случайно старинная площадь была названа в честь волхвов. Не случайно три высокие башни носили имена волшебных мудрецов мертвого и темного искусства. Здесь царствовала ветхая магия. Чары открыли землю эльфов: похожая на келью комната, исчезающая картина, арка со сводчатым коридором, каменная винтовая лестница – все словно пришло из сказки, – но убедительнее всех театральных подробностей выглядела главная героиня: колдунья Гунегонда, злая волшебница Малевола.

Ростом примерно три фута, она казалась бесформенной. Худые руки лежали одна на другой и сжимали золотой набалдашник похожего на волшебную палочку посоха из слоновой кости. Большое неподвижное лицо располагалось не на плечах, а перед грудью: шея отсутствовала. Я бы сказала, что в чертах этого лица застыло столетие, но еще старше казались глаза: злобные, враждебные, с нависшими седыми бровями и мертвенно-бледными веками. Как придирчиво, как неприязненно они меня рассматривали!

Потустороннее создание было одето в ярко-синее, цвета горечавки, но дополненное атласными зелеными листьями парчовое платье. Плечи покрывала дорогая шаль великолепной отделки: такая большая, что разноцветная бахрома стелилась по полу, – но чудеснее всего выглядели украшения. Длинные серьги излучали поистине драгоценное сияние, которое невозможно ни подделать, ни взять взаймы. На костлявых пальцах сверкали кольца: широкие золотые обручи с пурпурными, зелеными и кроваво-красными камнями. Горбатая, крошечного роста, страдающая старческим слабоумием обитательница необыкновенного дома украсила себя подобно языческой королеве.

– Que me voulez-vous? [311] – проговорила она хрипло, скорее голосом старика, чем старухи. (У нее на подбородке и правда блестела седая борода.)

Я передала корзинку и поздравление с именинами.

– Это все? – осведомилась мадам Вальравен.

– Да, все, – ответила я.

– Стоило вас гонять, – проворчала она. – Возвращайтесь к мадам Бек и скажите, что, если захочу, сама смогу купить себе фрукты, et quant a ses felicitations, je m’en moque! [312]

С этими словами любезная дама повернулась ко мне спиной.

В этот миг по небу прокатился громовой раскат. Вспышка молнии осветила и гостиную, и будуар. Волшебная сказка продолжилась под аккомпанемент стихии. Попавший в заколдованный замок путник услышал приближение самой настоящей, а не выдуманной, бури.

Что же оставалось думать о мадам Бек? Она поддерживала странное знакомство; посылала поздравления и подарки в неведомое святилище, зловещему нелюдимому существу. Угрюмая Сидония удалилась, трясясь и шатаясь, словно воплощение паралича, стуча костяным посохом по мозаичному полу и бормоча проклятия.