Чтение онлайн

– Это все? – Вопрос, и в первый раз прозвучавший глубоко, повторился несколькими нотами ниже.

– Месье, – произнесла мадемуазель Сен-Пьер, поднявшись и продемонстрировав сладкую улыбку. – Имею честь сообщить, что за единственным исключением все присутствующие подарили свои букеты. Что касается мисс Люси, то месье любезно учтет особые обстоятельства: как иностранка, она, должно быть, не знает наших обычаев или не сознает их важность. Мисс Люси сочла церемонию слишком фривольной для своего участия.

– Великолепно! – пробормотала я сквозь зубы. – А ты умеешь неплохо говорить, когда захочешь.

Мадемуазель Сен-Пьер получила ответ в виде вознесшейся над пирамидой руки. Этот жест осуждал слова и призывал к молчанию.

За рукой вскоре последовал и сам месье: вышел из-за пирамиды, остановился на краю подиума и, устремив неподвижный взор на висевшую на противоположной стене карту мира, провозгласил в третий раз, теперь уже истинно трагическим тоном:

– Это все?

Я могла исправить ситуацию, подойдя и вложив ему в руку ту самую маленькую красную шкатулку, которую в эту минуту сжимала в руке. Собственно говоря, именно так я и собиралась поступить, однако поначалу комичное поведение профессора заставило помедлить, а затем демонстративное вмешательство Сен-Пьер спровоцировало упрямство. Читатель, до сих пор не имевший причины заподозрить мисс Сноу даже в малейшей претензии на совершенство, вряд ли удивится, узнав, что она не испытывала ни малейшего желания защищаться от обвинений парижанки. К тому же месье Эммануэль так искренне обиделся, так серьезно воспринял мое вероотступничество, что своим наивным поведением заслужил немного раздражения, поэтому я продолжала сидеть с каменным спокойствием, крепко сжимая шкатулку и сохраняя невозмутимое выражение лица.

– Что ж, хорошо! – наконец заключил месье Поль.

После этой лаконичной фразы лицо его исказилось сильнейшей судорогой: волна гнева, презрения, решимости прокатилась по лбу, искривила губы и покрыла морщинами щеки. Мучительно проглотив дальнейший комментарий, профессор перешел к обычному выступлению.

Не могу вспомнить, чему именно была посвящена речь. Я ее не слушала. Процесс подавления обиды, волевого пресечения досады и раздражения внушил чувство, почти уравновесившее комический эффект трижды произнесенного вопроса «это все?».

Под конец выступления произошел забавный случай, вновь привлекший мое заинтересованное внимание.

Из-за неловкого движения я уронила наперсток и, наклонившись, чтобы поднять необходимую в рукоделии вещицу, ударилась головой об острый угол стола. Подобные приключения (к тому же всегда крайне болезненные) естественным образом производят легкий шум. Месье Поль мгновенно разгневался, сбросил маску спокойствия, забыл о достоинстве и самоконтроле, которыми подолгу никогда себя не утруждал, и впал в более естественное состояние.

Не знаю, как именно в ходе выступления он умудрился пересечь пролив Ла-Манш и высадиться на британской стороне, однако именно там я его обнаружила, начав слушать.

Окинув помещение быстрым циничным взглядом, призванным мгновенно испепелить неугодное существо, профессор яростно напал на les Anglaises.

Никогда в жизни я не слышала, чтобы с английскими женщинами обращались так, как тем утром с ними расправился месье Эммануэль. Он не пожалел ничего: ни их ума, ни морали, ни манер, ни внешности. Особенно запомнилось безжалостное порицание высокого роста, длинной шеи, тонких рук, небрежной одежды, педантичного образования, нечестивого скептицизма, невыносимой гордости, притворной добродетели. Профессор злобно скрежетал зубами и вообще вел себя так, словно, если бы пренебрег правилами приличия, готов был перейти на личности. Говорил он ядовито, язвительно, хищно и выглядел при этом до отвращения уродливо – что вполне естественно.

«Мерзкий, гадкий коротышка! – подумала я. – Неужели унижусь до страха рассердить тебя или оскорбить твои низменные чувства? Нет уж, ты мне безразличен точно так же, как самый невзрачный букет в твоей пирамиде».

С грустью признаюсь, что не смогла полностью исполнить принятое решение. В течение некоторого времени оскорбление Англии и англичан меня не трогало: примерно пятнадцать минут я стоически выдерживала атаку, – однако шипящий василиск твердо вознамерился уязвить и принялся говорить такие вещи – нападая не только на наших женщин, но и на лучших людей страны, оскорбляя герб Британии и оскверняя государственный флаг, – что в конце концов я почувствовала себя глубоко уязвленной. С гадким удовольствием он выбрал самые едкие исторические измышления континентального толка – трудно представить что-нибудь более оскорбительное. Мадемуазель Сен-Пьер и все ученицы дружно расплылись в мстительно-восторженных улыбках, ибо любопытно, до какой степени клоуны Лабаскура тайно ненавидят Англию. Не выдержав издевательства, я хлопнула ладонью по столу, открыла рот и громко крикнула:

– Да здравствует Англия с ее историей и героями! Долой Францию с ее обманом и глупцами!

Класс был ошеломлен. Кажется, все решили, что я сошла с ума. Профессор прикрыл лицо платком, чтобы спрятать дьявольскую ухмылку. Маленькое зловещее чудовище! Конечно, он решил, что одержал победу – ведь я вышла из себя – и уже через секунду снова стал добродушным и милым: любезно заговорил о подаренных цветах; принялся поэтично восхвалять их изящество, аромат, чистоту и прочие достоинства; не преминул чисто по-французски сравнить цветы с сидящими перед ним jeunes filles [272] : наградил мадемуазель Сен-Пьер полновесным комплиментом за красоту дорогого букета, а закончил обещанием в первый же по-настоящему теплый, благоуханный весенний день подарить всему классу сельский завтрак, добавив с особым значением:

– Во всяком случае, тем из класса, на чью дружбу могу положиться.

– Donc je n’y serai pas [273] , – невольно выпалила я.

– Soit! [274] – воскликнул профессор, собрал цветы и выбежал, громко хлопнув дверью.

Я же торопливо спрятала рукоделие, ножницы, наперсток и несчастную красную коробочку в стол и бросилась наверх. Уж не знаю, испытал ли месье Эммануэль жар и гнев, но о себе честно скажу, что едва не сгорела.

И все же, просидев на краю кровати около часа в странном эфемерном раздражении, вспоминая его слова, взгляды, манеры, я начала улыбаться. Сцена показалась забавной и даже комичной. Вот только было немного жалко, что так и не удалось вручить подарок. Очень хотелось порадовать месье, однако судьба распорядилась иначе.

Во второй половине дня я вспомнила, что стол в классе ни в коем случае не представляет собой надежного места хранения. Кроме того, решила спрятать коробочку из-за нацарапанных на крышке инициалов «П. К. Д. Э.» (Поль Карлос Давид Эммануэль – так звучало полное имя профессора, ведь иностранцам зачем-то необходимо иметь длинную цепочку крестильных имен), поэтому спустилась в класс.

Комната отдыхала в тишине и покое. Дневные ученицы разъехались по домам, пансионерки вышли на прогулку, учительницы – все, кроме дежурной – отправились в город с визитами или за покупками. Учебные помещения пустовали, как и большой зал с подвешенным в центре огромным торжественным глобусом, парой многорожковых люстр и почтенным роялем – сейчас, в будний день, закрытым и молчаливым. Увидев дверь первого класса приоткрытой, я удивилась: обычно после занятий эту комнату запирали, а собственными ключами обладали лишь две обитательницы дома: сама мадам Бек и я. Еще большее удивление вызвали очевидные, хотя и смутные, признаки жизни: шаги, звуки отодвигаемого стула и открываемого ящика стола.