Вирус
Шрифт:
– Как это?
– Ты будешь качаться, а я – смотреть на тебя.
– Не знаю… Ну, давай.
Она начала размеренно покачиваться в кресле, так же как тогда раскачивалась в парке Сяньцзунлинь. Вперед – назад, вперед – назад, и ее лицо опять то приближалось ко мне, то удалялось; его черты становились то ясными и четкими, то смутными и расплывчатыми, а затем вновь проступали совершенно отчетливо. Точно так же ее врожденный аромат то слабел, то усиливался. Мои глаза снова покорились этому ритму: я видел Розу то четко, то смутно, и вновь все обретало ясность, а где-то посередине – между сонной мутью и явью – были ее глаза.
Однако я все еще был в здравом уме и твердой памяти.
Настал момент произнести это слово, оно давно хотело вырваться из меня. И вот наконец ровным, бесцветным голосом я тихо позвал Розу:
– Сянсян…
Глаза у Розы расширились, как будто я должен был разглядеть в них что-то важное. Она по-прежнему молчала.
Вдруг до меня донеслось:
– Слушай…
В полусне или полуяви я переспросил:
– А чего слушать-то?
– Тсс… Вот опять. Слышишь?
– Ничего не слышу, а слух у меня вроде бы чуткий.
Никаких других звуков в комнате не было. Мое зрение затуманилось, но слух все воспринимал отчетливо.
– Да, верно, уже не слышно. Тот человек ушел.
– Что за человек? Кто ушел?
– Ты ничего не слышал? Звук шаркающих сандалий? Так ясно: шлеп-шлеп-шлеп. Шаги по сухой глине… Я слышала их очень четко. Почему ты не слышал такой ясный звук? – От удивления Роза широко раскрыла глаза.
О Небо! Такие знакомые слова. В недрах моей памяти они таились много лет. Такое мучительное воспоминание! Нет, я не ошибся, Сянсян уже говорила мне такое – это те же самые слова. В тот вечер, на берегу водоема, в чаще камыша, накануне своей гибели.
Что происходит? Те же самые слова теперь произносит Роза…
Она продолжала говорить:
– Я днем слышала от местных, что много лет назад в этом озерце утопилась девушка, которую во время культурной революции сослали из города на поселение в деревню. Они рассказали, что с тех пор здесь, на берегу, слышен звук шагов. Она бросилась в воду прямо в одежде, поэтому и слышен звук шаркающих сандалий.
Как такое могло случиться? Неужели время потекло вспять? Неужели мы не дома у Розы, а в камышовых зарослях Северной Цзянсу, и мне сегодня только восемнадцать лет?
Роза продолжала говорить, ее слова теперь звучали глухо, голос стал каким-то замогильным:
– Деревенские говорят, что обычно она бродит бесшумно, но уж если кто-то услышал ее шаги, то непременно скоро умрет…
Я все так же не видел ничего, кроме глаз Розы. Но мой слух обострился, и я не пропустил ни слова. Я просто сошел с ума! Я знаю, вот еще одна фраза. Я помню все это наизусть:
– А я и не верю, это я тебя пугаю! Только я и вправду слышала чьи-то шаги…
Вот так.
Роза произнесла последнюю фразу и резко остановила кресло-качалку.
Я сразу вышел из транса и широко открыл глаза. Ошибки быть не могло – передо мной была Сянсян. Ее глаза, ее лицо, ее аромат, ее слова. Значит, Роза – это Сянсян?!
– Роза, как тебя зовут на самом деле? – Я придвинулся ближе и пристально посмотрел ей в глаза.
Она закусила губу и еле слышно сказала:
– Меня зовут Сянсян.
– Пожалуйста, повтори. Мне стало больно.
– Сянсян… Меня зовут Сянсян! Меня била дрожь. Я не знал, радоваться мне или ужасаться, потому что я точно знал: Сянсян умерла. Собственными глазами я видел ее труп. Она умерла! По-взаправдашнему, по-всамделишному, как мы говорили в детстве. Ее же кремировали в том маленьком поселке Северной Цзянсу. Я ничего не понимал и только сказал с болью:
– Это невозможно.
Она придвинулась еще ближе. Теперь аромат ее тела буквально дурманил меня.
– На свете нет ничего невозможного. Я вернулась. Я выплыла из озера. Я вышла на берег. Я вернулась домой. Поступила в университет, окончила его, работала у доктора Мо и встретила там тебя, моего любимого… – Все это Роза (то есть Сянсян!) говорила каким-то странным тоном, словно сама сомневалась в правдивости своих слов. Словно ждала от меня подтверждения. И я поверил! Поверил сразу и бесповоротно.
Ее последние слова сокрушили мою оборону, и в душе я принял решение: да, я верю, что она – Сянсян, она – настоящая живая Сянсян. Кто и зачем стал бы притворяться умершей когда-то девушкой? Это моя Сянсян! И моя Сянсян опять жива, моя Сянсян не умерла. Она не умерла! Сянсян – это Роза, а Роза – это Сянсян.
Теперь я поверил: смерти нет – жизнь может быть вечной.
Я поверил в ее воскрешение.
Я поверил в черную дыру, искривляющую пространство и поворачивающую время вспять.
Сейчас моя Сянсян сидит передо мной. Она рядом, она льнет ко мне, она здесь, со мной, и нет никого другого. Я так долго жил без нее, что сейчас я овладею ею одним властным порывом. Я давно смирился с тем, что она уже никогда не будет моей, но, оказывается, я ошибался. Я могу обнять ее прямо сейчас.
Пусть рухнет этот мир, но я и она – мы существуем. Только мы.
Сянсян, я пришел к тебе. Я нашел тебя.
В этот вечер между нами свершилось то, о чем я давно перестал мечтать.
Мы были счастливы.
Мы лежали рядом, и я любовался ею, такой красивой моей Сянсян. Мой взгляд скользнул по ее груди, опустился ниже, на животе у нее был нежно-розовый шрам, тонкий, как шелковая ниточка в оправе нежной белой кожи.
Я прижался щекой к ее упругой груди и заснул как младенец, упиваясь дивным ароматом Сянсян.
Спал я очень и очень крепко.
ВОСЕМНАДЦАТОЕ ФЕВРАЛЯ
Сквозь сон мне послышался птичий гомон. Уже утро, и я, кажется, проснулся. Открыв глаза, я увидел голубое-голубое небо.