Витенька
Шрифт:
Ее о чем-то спрашивают. Настойчиво. Она отмахивается, поворачивается к Вите.
По ту сторону костра кричат:
— Вот вы дураки! Сказано, дураки! Они же сейчас стрелять начнут!
— Кто?
— Шишки, блин! Шишки!
— Не бойся, маленький, иди ко мне под бочок. А? Тут тебя не застрелит.
Монументальный бюст выдвигается в свет костра — кажется, это Катька Маламатиди. Ну да, как же — знаменитый на весь институт Катькин бюст.
— Сюда. Ховайся, зая.
Хохот. Яркий салют искр вырастает над костром. Костер, в котором уже начали щелкать шишки, тоже похохатывает.
Один только Витя не смеется. Сидит, впившись глазами в огонь.
Витя-Витюша. Хочется позвать, коснуться плеча. Витя! Такой отрешенный, такой близкий. Притягательный этой своей отрешенностью, своим умением везде найти себе особое, отдельное пространство. Простоять полгулянки на балконе — “Да как-то задумался” — смотаться на Алтай посреди сессии.
Боже, как, оказывается, здорово вот так за ним подглядывать.
Давай помечтаем немного — ты же умеешь.
— Витя?
— Ау?
— Тебе грустно?
— Мне хорошо.
— Вить?
— Что, малыш?
— А расскажи еще, как мы будем жить.
И вот снова это незнакомое лицо. Нависло, мешает дышать.
— Марина, меня слышно?
Да чего тебе? Ну, чего?! Слышно!
— Если что — зови громче, я внизу.
Ладно, ладно. Иди уже.
Пробуждение было резким. Толчок — и она лежит, уставившись в потолок.
Хочется пить.
В палату из открытой двери вдавлен узким конусом свет. На легком сквозняке постукивает растопыренными листьями по откосу окна какое-то кустистое растение. Прошедший сквозь множество стен, истончившийся до комариного писка, в тишине дрожит младенческий плач.
Дотянувшись до тумбочки, Марина взяла свой мобильник, включила и подождала, пока на экранчике высветится время. Пять сорок пять. Усмехнулась. Обычно в будний день она поднимается в шесть. Чтобы не по самым пробкам. Пока голову помоет, пока до гаража дойдет. Понедельник, Марина, проснись — и в бой.
На тумбочке стояла бутылка воды. Она отпила немного из горлышка.
Опустилась на подушку.
Боль была терпимая. Ныло — тоскливо, если только боль можно назвать тоскливой. Наверное, можно, потому что тело больше не трещало, не кричало — а именно тосковало. Тихонько поскуливало, выпрашивая хоть какого-нибудь утешения.
Марина снова привстала, вытащила из сумки благоразумно припасенный “кеторол”, бросила в себя три таблетки.
Детский плач дрожал и дрожал над ухом.
Оставаться здесь не нужно. Нужно уйти.
Отбросив простыню, Марина встала с кровати. Дошла до стены, включила свет. Ноги дрожали, но с этим она справится.
Женю Марина нашла в приемной. Устроившись на диванчике, девушка спала, подложив под голову какой-то сверток — кажется, пеленки. Спит, насупившись, заранее заготовив страдальческую мину на случай экстренного пробуждения. Марина тронула Женю за плечо и, действительно, та села на диване, нисколько не изменившись в лице, только глаза открыла.
— Уколоть? — спросила хрипловатым ото сна голосом и, заметив, что Марина одета: — Ты чего оделась-то?
— Женя, открой мне дверь, пожалуйста, — попросила Марина. — Я домой.
— Как — домой? — Женя зевнула. — Нельзя домой. Доктор осмотреть должна. Осмотрит, и поедешь.
— Мне надо, — сказала Марина. — Я заеду. Днем. Или после работы. Она ведь говорила, у нее два дежурства подряд?
Женя еще раз зевнула и пошла открывать.
Гриша спал в машине, бочком припаркованной на тротуаре возле больницы.
“Зря, — с неприятным самой себе равнодушием подумала Марина. — Зачем? Уже не нужно”.
Она прошла от больницы несколько шагов и остановилась. Каблуки стучали по тротуарной плитке слишком громко, Гриша мог проснуться от их стука.
Глупо, конечно, но...
На цыпочках Марина подошла к ближайшей сосне, росшей под больничными окнами. Взялась за ствол и, стянув с пяток ремешки, один за другим сняла туфли.
По проспекту, хищно рыча, промчались первые машины. Первые окна светились в соседних пятиэтажках. Чтобы уж наверняка не разбудить каблуками Гришу, решила дойти босиком до проспекта. Там можно поймать такси и ехать домой.
Марина шла нелепым танцевальным шагом — приходилось то и дело переступать через какой-нибудь мусор.
Однажды в детстве играла во дворе в “резинки” и сбросила разношенные кроссовки, чтобы удобней прыгать. Но прыгать босой оказалось вовсе не удобней, подошвы саднило от шершавого асфальта.
“О какой ерунде ты сейчас думаешь”, — одернула она себя.
Гриша не виноват. Это она скажет ему в первую очередь. Собственно, больше и не стоит ничего объяснять. Да она и не сумела бы.
Не нужно копаться во всех этих “что” и “почему”, бесконечно расшифровывать “черный ящик”.
Просто — что-то окончилось в ее жизни. Что-то, в чем мог участвовать Гриша.
В тот вечер, когда они познакомились, сама погода располагала к революциям. Поздняя осень, как пьяный неудачник, изливала свою простуженную душу. Дождь, невнятно сеявший с утра, к вечеру хлестал наотмашь, ревел и плевался. “Бежать, бежать! — волновалась Марина. — Не поддаваться”. Казалось: пересилишь этот сорвавшийся в истерику дождь — и навсегда вырвешься в новое. И новое окажется по-настоящему новым. На выезде с Пятой линии она обнаружила, что пробила колесо. Остановилась возле магазина, где посветлее, чтобы поставить “запаску”, а Гриша как раз шел к своему “Аккорду”. Предложил помочь. Сменив колесо, предложил посидеть в баре, обсохнуть. Стоял — как мультяшный светлячок в своем светоотражающем дождевике, сощурившись под косыми струями ливня, слегка разведя руки в холщовых строительных перчатках, которые надел, чтобы не перепачкаться, и симпатично, не по погоде, улыбался. Мол, не сомневайся — видишь, какой я пригожий, какой подарочный. Он и вправду оказался таким, не соврал. Художником уик-энда, основательным любовником. А что этого снова оказалось мало, так... извините, вам не угодишь.
Может, сейчас, после... случившегося...
Нахмурилась, как хмурилась, бывало, чьим-нибудь никчемным, но настойчивым советам: “Да не надо, говорю. Не надо”.
В махровом халате после принятого душа Марина стояла на лоджии у открытого окна.
Глоток горького кофе, от которого сводит скулы и тянет передернуть плечами, затяжка, пауза. Благо завалялась початая пачка в кухонном шкафчике. Теперь можно, теперь не за чем бросать.
Уже почти не болело. В крайнем случае примет еще таблеток.