Чтение онлайн

— Да-а-а, — протянул епископ, выразительно посмотрев на викария.

— А средство моё верное, Ваше Преосвященство, — продолжал санитарный брат. — Вот спросите хоть у господина викария я и его скляночкой снабдил.

Епископ повернулся в сторону Матье де Неля и вопросительно поднял брови.

— Это так, монсеньор, — ответил викарий, с трудом сохраняя серьёзность. — Правда, за лечебный эффект не поручусь — не было случая проверить.

Стены зала капитулов вздрогнули от дружного хохота монахов. Его Преосвященство бросил укоризненный взгляд на викария и вернул собрание в нужное русло.

— Полагаю, — стукнул он посохом об пол, призывая братию к тишине, — факт намеренного расстройства пищеварения у брата Юбера можно считать доказанным. Продолжайте по сути, господин викарий.

Матье де Нель откашлялся.

— Ну что ж, камерарий улучает момент, когда брат Юбер покидает хранилище по уже известной причине, проникает туда и выбирает наиболее острую бритву. Ночью под шум дождя он пробирается на колокольню, где осторожно подрезает верёвку. Теперь ему остаётся только спрятаться и ждать.

Всё шло, как было задумано. Но на беду преступника его ночную прогулку заметил брат Гийом, сам поджидавший пономаря в надежде выяснить, откуда тот регулярно достаёт мясо. Скорее всего, брат Гийом не придал в тот момент большого значения увиденному. Да и не до того ему было, ибо он наконец узнал тайну мясных пиршеств пономаря!

На следующее утро брат Гийом вынужден был сменить обувь, ибо та, что положена по уставу, промокла накануне. Это не укрылось от меня, как не укрылось и выражение его лица. Было очевидно, что смерть пономаря разочаровала, заметьте, не огорчила, не потрясла, как всех прочих монахов, а именно разочаровала брата Гийома. Разумеется, теперь невозможно было шантажировать покойника и получать за своё молчание часть недозволенных уставом съестных припасов.

Но брат Гийом недолго предавался печали. Он нашёл выход из создавшегося положения. Какой? Примем во внимание, что его ум не отличался оригинальностью, поэтому и выход был всё тем же: шантаж. Вестиарий признался, что они с братом Гийомом решили воспользоваться плодами деятельности пономаря, и уговорить Пьера приносить теперь мясо им. Мысль соблазнительная, но где взять деньги?

И вот тут-то брат Гийом вспоминает о странной прогулке камерария в ночь убийства к храму. В свете быстро распространившегося по аббатству слуха о моём расследовании, в порочном мозгу брата Гийома родилась смелая мысль о шантаже камерария. Он приводит её в исполнение и получает тридцать золотых, которые прячет в амбаре, ничего не говоря о них своему сообщнику брату Тома.

Лёгкость, с которой такая сумма попала к нему в руки, вскружила голову брату Гийому, и я уверен, что он стал снова вымогать деньги у камерария. Это было его ошибкой, ибо будучи умным человеком, камерарий понял, что только смерть шантажиста освободит его из сети, в которую он попал.

Вероятно, пообещав заплатить снова, камерарий назначает встречу в амбаре, оглушает брата Гийома, затем делает петлю, но не учитывает разницу в росте, и вешает бесчувственное тело. Осталось написать покаянное письмо, приложив к нему тридцать экю, которые якобы были украдены из сокровищницы всё тем же братом Гийомом. Кстати, если бы брат Гийом действительно решил оставить предсмертное письмо, то воспользовался бы для этого восковой табличкой, а не бумагой, к которой у него не было свободного доступа.

Камерарий очевидно рассчитывал, что «признание» брата Гийома удовлетворит викария, и он наконец-то отправится восвояси. Должен сказать, я разочарован, брат Жильбер, тем, что вы были столь невысокого мнения о моём уме.

— Почему был? — с вызовом спросил камерарий. Он уже пришёл в себя и смотрел на викария с презрением. — Я и сейчас придерживаюсь того же мнения. Если мне не изменяет память, вы сами утверждали, что у преступника должна быть порезана рука. Так вот, поглядите на мои, — камерарий высоко поднял обе руки, рукава рясы спустились, обнажая их до локтей, — как видите, нет и следа от шрама.

— Ах да, порез на руке! — спохватился викарий. — С вашей стороны, брат Жильбер, было очень любезно напомнить мне об этом. На колокольне действительно были следы крови, но я совершил ошибку, придя к заключению, что преступник, должно быть, поранил руку. Это было самым простым и очевидным объяснением, поэтому я не рассмотрел другие возможности.

Но санитарный брат, описывая с какими жалобами чаще всего приходят к нему монахи, упомянул, между прочим, ваши частые носовые кровотечения, брат Жильбер. Это замечание помогло мне посмотреть на преступление совершенно под другим углом.

А после того, как в амбаре было обнаружено вместо тридцати шестьдесят экю, мои заключения получили новое подтверждение. Я стал тщательно анализировать все ваши предыдущие поступки и вот, что обнаружил.

С самого первого нашего разговора вы пытались увести меня в сторону, намекая на аббата, как на возможного преступника. Вы специально не стали ждать, а подстроили убийство пономаря во время визитации, не без оснований полагая, что это послужит поводом для выборов нового аббата. А во время визитации я заметил, что многие из братии хотели бы видеть именно вас следующим настоятелем.

Но вернёмся к преступлению. Итак, после моей болезни вы поспешили выведать, не намерен ли я прекратить дознание, и чтобы оправдать ваш приход, сообщили о пропаже тридцати экю. Помнится, брат Жакоб тогда случайно разбил вам дверью нос. Он ещё недоумевал по этому поводу, уверяя, что удар не был уж таким сильным. Но для человека, страдающего частыми носовыми кровотечениями, и слабого удара достаточно.

Далее, вы сами вызвались установить подлинность почерка брата Гийома по его предсмертной записке, и, разумеется, подтвердили таковую. Но вот с пропавшими из сокровищницы деньгами вы совершили ошибку. Не зная, где спрятаны тридцать золотых, уплаченных вами шантажисту, вы подбрасываете новые, и тем самым себя выдаёте. Ибо никто кроме вас не имел возможности столь свободно залезть в казну аббатства дважды, и никто кроме нас с вами не знал об их пропаже, даже отец-настоятель. Но, дабы рассеять последние сомнения у капитула, — викарий повернулся к монахам, — приведу последний довод. В Туре младший брат Донжа дал подробное описание внешности Кристофа, совпадающее с внешностью камерария. Он также подтвердил тот факт, что его брат страдал от частых носовых кровотечений, а главное, назвал имя, под которым тот принял постриг. Вот так-то, — викарий с сожалением посмотрел на бледного камерария. — Мне искренне вас жаль.

— Не стоит, господин викарий, меня жалеть, я вовсе не раскаиваюсь, — высокомерно бросил камерарий, поднимаясь с места. — Напротив, я был рад очистить мир от такого навозного жука, каковым был пономарь. Если бы не он и не Элоиз Богарре, я уже стал бы купеческим прево Тура. У них не было права на жизнь!

— Вы так считаете? — тихо спросил викарий.

Камерарий дерзко вскинул голову.

— Да, я так считаю. И не понимаю, с какой стати вы здесь расписывали мои страдания. Ничего подобного не было. Девица Богарре должна была стать моей женой по двум причинам: во-первых, её отец был самым богатым купцом в городе и, во-вторых, она была здорова и достаточно хороша собой, чтобы родить мне крепких сыновей. Возможно, в будущем мне удалось бы даже получить для них дворянство, — камерарий скривил рот, — впрочем, благородный виконт де Нель, вам этого не понять.