Чтение онлайн

Наконец, в десять утра прибежала жена одного из членов поисковой группы; ее хвостики разметались во все стороны.

– Нашли! – кричала она, и ее тут же приветствовали крепкими объятиями. – Они там, у реки. Поднимутся меньше чем через час.

Я встала, опершись локтями о балконные перила. Дети смотрели на тропу, как на телеэкран, и даже женщины находили отговорки, чтобы оторваться от своих дел. Когда Чак с Джоном, наконец, показались из-за угла, их встречала вся деревня.

Вскоре мы узнали, почему не могли их найти. Пропустив оба поворота на Чаллу, они набрели на маленькую электростанцию и заночевали в одной из кладовых. Наутро они пошли обратно вдоль русла реки, и тут их нашла поисковая группа и привела ко мне. Я выслушала их рассказ, а Чак тем временем улегся на спальный мешок, со счастливым видом попивая колу и закусывая шоколадкой.

– Не хочется нарушать твою идиллию, и я больше ничего обещать не буду, но если ты в силах подняться на два лестничных пролета, то к шести вечера мы можем быть в Ла-Пасе, – сказала я. – Автобус через час.

Пока они собирали вещи, я обошла деревню и поблагодарила моих помощников и их семьи. Они искренне радовались, что все обошлось. Дети бегали вокруг меня и хватали за руки. Старики касались своих шляп и беззубо улыбались. Хозяин бакалейной лавки подарил мне колу для усталых путешественников, а полицейский с контрольного пункта позвонил в дом с единственным телефоном, чтобы убедиться, что мои друзья нашлись. Вся деревня собралась, чтобы помочь незнакомому человеку в беде. Мне стало грустно оттого, что я вряд ли когда-нибудь вернусь в это место.

Лишь в полдень следующего дня, разбирая оборудование, я поняла, что мой «никон» пропал. И сразу вспомнила, где его оставила, – в Чалле, в билетной кассе. Я позвонила на тот единственный телефон и, когда никто не ответил, взяла такси и поехала в деревню. Последний час пути я готовилась к очевидному исходу. Камера была застрахована. Остаток путешествия я могла бы пользоваться «мыльницей». Стоимость «никона» была эквивалентна пятилетнему заработку среднестатистического крестьянина, и не мне винить их, если камера не найдется. И все же, когда мы наконец прибыли в Чаллу, я побежала по ступенькам, ибо отчаянная надежда все же теплилась в груди.

Женщина за прилавком сперва меня не узнала. Мое сердце замерло. Потом ее лицо засияло.

– Карина! – Она даже вспомнила мое имя. – Как гринго? Оправились? Ты кое-что забыла.

В углу лежала моя камера в чехле.

– Я ее в надежное место положила, дожидаться твоего приезда.

Я крепко обняла ее и долго не разжимала объятий. Она улыбалась.

Грузовик был похож на бесформенное чудовище, обложенное одеялами и усыпанное цветами. На капоте стояла огромная пластиковая кукла младенца Иисуса. По заднему стеклу ползли двадцать чучел броненосцев, спускаясь на багажник. Священник всего этого не замечал; он только разбрызгивал воду при помощи старой кисточки для бритья и бормотал молитвы себе под нос.

Мы были в Копакабане, где проходило ежегодное благословение всех транспортных средств – от грузовиков до мотоциклов с колясками. До отъезда Чака оставалось два дня, и мне хотелось показать ему, что Боливия – это не только дремучие джунгли, узкие дороги и высокогорные перевалы. Этот фестиваль, на первый взгляд католический, но языческий по сути, был прекрасным примером того, как боливийцам удалось объединить два противоречивых мира в безупречной гармонии.

Неуправляемая флотилия транспортных средств стонала под весом целой груды цветов и яркой бумаги. Некоторые грузовики приехали аж из Сукре, в двенадцати часах езды, чтобы получить благословение, которое убережет их от аварий в следующем году.

Вокруг нас кружились танцоры в масках и длинных юбках в складку; они проносились по площади, двигаясь в такт гипнотическому ритму. Мы же смущенно пробирались сквозь толпу к церкви, мимо бойких коренастых торговок пивом, чей товар был нарасхват, несмотря на ранний час. В церкви праздничный шум стих; ее стены оглашал лишь торжественный голос католического священника, читающего мессу. Несколько сотен верующих сидели на скамьях в благоговейной тишине. В руках священника раскачивалась кадильница; от нее к небу поднимались клубы благовонного дыма. Женщины в черных платьях, как близнецы похожие на тех, что хлестали пиво и плясали на улице, стояли на коленях у нефа, держа в руках цветы. По их щекам текли слезы. Все происходящее казалось мне похожим на современную католическую службу, пока я не оглянулась и не увидела в рядах прихожан ожерелье из перьев и оскалившийся череп. Постепенно я стала замечать и другое – мужчину в леопардовой шкуре с буйволиными рогами, четырех молодых девушек в облегающих серебристых платьях с самыми короткими юбками, которые я только видела в жизни. В последних трех рядах сидели такие рожи, при виде которых у любого священнослужителя случился бы сердечный приступ.

Но нашего священника это не смущало. Когда он завершил мессу, прихожане ринулись вперед, прижимая к груди свои черепа и шкуры. Они брали облатку, осеняли себя крестным знамением и шли к выходу. Там они надевали маски и воссоединялись с пьяной толпой, скачущей по улицам.

Я подождала, пока в церкви не осталось ни одного человека. Священник вышел на улицу.

– Неужели вас не коробит то, что прихожане являются на мессу в костюмах дьявола? – спросила я.

– Вовсе нет, – ответил он. – Все мы по-своему восхваляем Господа. Я не вижу противоречия. Между прочим, – улыбнулся он, – я и сам скоро буду выступать со своей танцевальной труппой — тинку.

Он говорил об одном специфическом танце, в котором танцоры обоих полов брали кнуты и нещадно хлестали друг друга. Священник теребил край веревки, которой была подпоясана его мантия.

– Не вижу противоречия.

Вдохновленные примером удалого падре, мы бросились в самую гущу празднования. Мы взрывали самодельные фейерверки, пили одну кружку пива за другой под пение толпы и шли за статуей, которая, как обычно, двигалась по улицам к центральной площади. Я вспомнила, как были мне рады жители Латакунги, когда я присоединилась к фестивалю Черной мамы. Вот бы и у Чака появилась такая возможность – хоть раз перестать быть туристом, сторонним наблюдателем и стать полноценным участником происходящего! Но он провел в Боливии всего неделю и знал по-испански не больше двух слов. Может, в следующий раз.

С наступлением ночи мы направились в нашу крошечную гостиничку. Я сразу легла спать, сославшись на расстройство желудка: слишком много пива и жареного мяса с уличных лотков. Чак же колебался, а потом достал свою флейту.

– Пойду-ка я еще немного погуляю, – сказал он.

– Неужели будешь играть с уличными музыкантами? – обрадовалась я.

Чак хорошо играл и мог исполнить импровизацию на тему, услышанную лишь однажды.

– Нет, – ответил он, задумчиво теребя инструмент в руках. – Наверное, только послушаю.

Он вернулся лишь поздно ночью. К тому времени моих ушей уже достигли слухи – его видели с уличными музыкантами, в самой гуще оркестра; он увлеченно импровизировал, подыгрывая другим участникам. Он был в чужой стране, и все же они говорили на одном языке. Чак ввалился в мою комнату, захлебываясь от впечатлений; таким счастливым я не видела его со дня приезда. Он рассказывал про вечер, своих новых знакомых, описывал охватившее его чувство сопричастности и смеялся над тем, как легко у него получилось со всеми подружиться. Я сразу разглядела в нем перемену. Он словно расправил плечи и стал намного увереннее. Чак приоткрыл дверь в другой мир, чтобы когда-нибудь, пусть не сегодня и не завтра, войти в нее. Он стал путешественником.