Чтение онлайн

— Хочешь, я покажу тебе картины?

Она молча кивнула. С противоположной от мансарды стороны был небольшой флигелёк. Хозяева практически не использовали его, первоначально намереваясь устроить там солярий, а потом просто подарив мне под мастерскую. Комнатка довольно скромная по размерам, но от художника до модели умещалось метров пять, а этого уже достаточно. Я держал там этюдник, ящик с красками, папки грунтованного картона, бумагу, кисти и тушь. Из мебели только кресло и табурет, зато все стены увешаны моими картинами. Быть может, это и громкое название, но пока их покупают, я могу позволить себе относительно свободное существование…

— Заходи. Смотри. Всё можно трогать и брать в руки.

Ева была похожа на ребёнка, впервые получившего в руки коробку двенадцатицветной гуаши. Открыв рот, она жадно смотрела по сторонам, упиваясь яркостью красок и непривычно откровенной аурой творческой атмосферы.

— Ты… вы всегда рисуете только женщин?

— Нет, иногда лошадей, цветы или кошек. Мужчины как эталон красоты занимают в моей классификации пятое место.

— А почему они…

— Обнажённые?

— Да. Все голые и…

— Голые бывают в бане, нагие — в постели, в искусстве — исключительно обнажённые, и не иначе! — наставительно пояснил я. — Видишь ли, женщина — удивительно красивое создание само по себе и редко нуждается в дополнительной драпировке тканями. Разве что для сокрытия чего-либо не особо выдающегося (кривых ног, неразвитой груди, излишней волосатости…). Я стараюсь показывать их ИСТИННУЮ красоту, поэтому избегаю любых отвлекающих аксессуаров.

Она задумчиво кивнула. Не уверен, что поняла все слова, но общую концепцию уловила абсолютно правильно.

— Это Сабрина?

— Да. Два года назад у неё были такие длинные волосы. Я хотел показать контраст между этой чёрной волной и холодно-белым телом. Летучая мышь сверху — знак вампиризма.

— А это красное пятно — тень?

— Это кровь. Иногда она оставляет после себя и такой след…

Ева прошлась вдоль стен, подолгу задерживаясь у понравившихся вещей. Я оставался в центре комнаты.

— А почему они такие яркие?

— В жизни и так хватает монохромных расцветок.

— Это вы? — Она указала пальчиком на мой автопортрет в гусарском костюме. — Похоже получилось… Нет, вообще-то хорошие картины, необычные только.

— В каком смысле?

— Ну, я думала, чем чётче прорисовано, вот как на фотографии, тем лучше, да? А здесь по-другому всё, но тоже красиво. Их у вас покупают?

— Да, в основном за рубеж. — Я присел на табурет и жестом предложил ей сесть в кресло. — Ты хочешь, чтобы я нарисовал тебя?

— Что? Ой, нет… — Охотница смущённо повела плечиком, постукивая одной из моих кисточек по собственной коленке. — Я не такая красивая, ничего не получится… А что, можно?!

— Только сними футболку, пожалуйста.

— Вы… вы хотите, чтобы я разделась?!!

— Да, а что? — Я встал взять бумагу и карандаш.

— Но… как же… ничего не выйдет, потому что…

— Не бойся, я быстро рисую.

— Ага… вам легко говорить, а меня в первый раз, может… — Она страшно побледнела, и только уши горели ярко-пунцовым сиянием. — А можно я… со спины?

Одно сбивчивое движение, и свободная футболка падает на пол. Ева медленно опускается в кресло, словно в прорубь с ледяной водой, пытаясь прикрыть руками грудь. Одна оставшаяся деталь туалета ничего особенно не скрывает, я прошу развернуться полубоком, выпрямить спину и смотреть в сторону окна. Получается удивительно красивый силуэт обнажённой фигуры с изумительным поворотом головы. Она действительно хорошо смотрится и вполне могла бы позировать для скульптуры Дианы-охотницы, если бы не пламенеющие уши да кусок лейкопластыря на шее…

Я рисовал легко, набросок за наброском, не отвлекаясь ни на что, кроме движения карандаша. Художник никогда не испытывает сексуального возбуждения в процессе работы с обнажённой моделью. Вас может переполнять восторг, восхищение, откровенное упоение красотой, так что в сердце не остаётся ни одной низменной мысли. Этот обволакивающий поток золотой энергии, идущий от тёплой кожи девушки, буквально распирает стены мастерской. Картины на стенах охотно зажигаются ответным отсветом, начиная сиять, как драгоценные камни. В подсознании бьётся неуловимая, но такая знакомая мелодия моцартовского клавесина, и душа поёт…

Женщины — поразительно чуткие и восприимчивые существа, в считанные минуты адаптирующиеся почти в любой обстановке. Уже на третьем наброске Ева почувствовала себя абсолютно свободно и охотно позировала, предугадывая все мои просьбы и предложения. Теперь в её глазах не было и тени смущения…

— Всё, спасибо. Для первого сеанса вполне достаточно, у меня уже карандаш из рук валится.

— А можно посмотреть?

— Разумеется. — Я разложил на полу все рисунки в ряд и постарался взглянуть на них отрешённо, как сторонний зритель. — Тебе какие больше нравятся?

— Вот этот, этот и со спины… — Ева встала ко мне вплотную, нимало не стесняясь, и тронула пальчиком левой ноги один из набросков. — Надо же… а мама мне всё время говорила, что у меня талии нет и плечи широченные.

— У тебя хорошая фигура.

— Ну, судя по рисункам, очень даже ничего, — удовлетворённо подмигнула она, и в этот момент из стены вылезла встревоженная физиономия Енота:

— Дэн, там опять… Ё…ма-а-а!

Охотница взвизгнула, порываясь спрятаться за мою спину, а потом передумала — не скрываясь, нарочито вальяжной походкой прошествовала к креслу, подняла с пола футболку, показала обалдевшему Капралу язык и очень медленно оделась. Я наблюдал за всей сценой с чувством непередаваемой гордости: девочка бьёт все мыслимые рекорды! Ещё чуть-чуть повращается в нашей среде, поговорит со мной, поконспектирует Сабрину, и её можно будет выпускать в кино без охраны!

— Ты что-то хотел сказать?

— Ё…ма! Х…ма и с. ма! Ну и ж…ма, а к…ма, вааще… Дэн?!

— Не ори, пожалуйста. Мы всего лишь рисовали. — Я шутливо нахмурился и погрозил обнаглевшей воительнице пальцем. — Что за проблемы?

— Да Гончие же! — всё ещё под впечатлением от увиденного сорвался полупрозрачный офицер. — Дом окружают, а вы тут т…ма, л…ма — при всех! Нет, ну совесть есть…

Я высунулся из окна, со стороны шоссе чернела плотная колонна мотоциклистов. Как это всё не вовремя… На месте главы их организации я дал бы людям двухдневный отдых, свозил на Джиргак или на лотосовые поля, искупаться, позагорать, поесть фруктов. Нельзя же всё время охотиться, право слово!