Чтение онлайн

— Так ты стал христианином? — яростно прошипела Вивиана.

Ланселет со вздохом покачал головой:

— Не то чтобы. Даже в этом утешении мне отказано, хотя при дворе Бана я за христианина схожу с легкостью. Думаю, я ни в какого Бога не верю, кроме вот этого. — И юноша положил руку на меч.

Вздохнув, Владычица устало опустилась на скамью. Вдохнула поглубже — и улыбнулась.

— Ну что ж, — промолвила она, — ты — мужчина, и принуждать тебя бесполезно. Хотя хотелось бы мне, чтобы ты все-таки побеседовал с мерлином.

Моргейна, всеми позабытая, видела, как пальцы юноши расслабились и напряжение схлынуло. «Он думает, она уступила, он слишком плохо знает ее, чтобы понять: Вивиана злится пуще прежнего», — думала про себя девушка. А Ланселет, по молодости, даже не пытался скрыть облегчения.

— Благодарю за понимание, леди. Я охотно обращусь за советом к мерлину, ежели тебе это в радость. Но даже христианские священники знают, что призвание служить Господу — это Господень дар, а не то, что приходит и уходит по желанию. Бог, — или Боги, если тебе угодно, — не призвал меня и даже не счел нужным дать мне доказательства того, что Он — или Они — существует.

Моргейне вспомнились слова Вивианы, обращенные к ней много лет назад: «Слишком тяжкое это бремя, чтобы нести его подневольно». И впервые в жизни девушка задумалась: «А как бы, глядя правде в глаза, поступила Вивиана, если бы как-то раз в течение этих лет я пришла к ней и объявила, что хочу уехать? Уж слишком Владычица уверена в том, что ей ясна воля Богини». Мысли столь еретические ее встревожили, и Моргейна поспешно прогнала их, вновь залюбовавшись Ланселетом. Поначалу девушку ослепили его смуглая красота и грация движений. Теперь она разглядела подробности: первый пушок на подбородке — Галахад не успел, а может, просто не счел нужным побриться на римский лад; тонкие, изящные, безупречной формы руки, предназначенные перебирать струны арфы или играючи управляться с оружием, чуть загрубелые на ладонях и на внутренней части пальцев и больше на правой руке, нежели на левой. На одном предплечье виднелся небольшой шрам, беловатый рубец многолетней давности, судя по виду, и еще один, в форме полумесяца, на левой щеке. Ресницы были длинные, словно у девушки. Однако ничего девичьего в его внешности не было в отличие от многих безбородых юнцов, глядя на которых и не поймешь толком, мальчик это или девочка; Галахад скорее походил на молодого оленя. Моргейне казалось, что ей никогда еще не доводилось видеть столь явного воплощения мужественности. Приученная к подобным рассуждениям, она подумала: «Мягкости женского воспитания в нем совсем не чувствуется, так что с женщиной он уступчивости не выкажет. Он отвергает черты Богини в себе самом, и однажды ему с ней придется непросто…» И вновь мысли ее смешались: настанет день, когда она сыграет роль Богини на одном из великих празднеств. «Ах, хоть бы его избрали Богом…» — пожелала про себя она, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. С головой уйдя в грезы, она не слышала, о чем говорят Ланселет и Владычица, но вот Вивиана произнесла ее имя, и девушка пришла в себя — точно до того плутала где-то за пределами мира.

— Моргейна? — повторила Владычица. — Мой сын провел много лет вдали от Авалона. Возьми его с собой, проведите день на берегу, если хотите, на сегодня ты от своих обязанностей освобождаешься. Помню, когда вы были детьми, вам нравилось бродить вдоль кромки воды. Сегодня вечером, Галахад, ты отужинаешь с мерлином и переночуешь среди молодых жрецов, что не связаны обетом молчания. А завтра, если не передумаешь, уедешь прочь с моим благословением.

Гость низко поклонился, и они вышли.

Солнце стояло высоко, и Моргейна осознала, что не успела на церемонию встречи рассвета, ну что ж, Владычица разрешила ей отлучиться, и в любом случае она уже не принадлежит к числу младших жриц, для которых пропустить этот обряд считалось заслуживающим наказания проступком. Сегодня она собиралась понаблюдать за тем, как юные послушницы готовят красители для ритуальных одежд, — а это дело можно беспрепятственно отложить и на день, и на два.

— Я схожу на кухню, возьму нам с собою в дорогу хлеба, — промолвила она. — Можно поохотиться на озерную птицу, если хочешь… ты ведь любишь охоту?

Улыбнувшись, Ланселет кивнул.

— Принесу-ка я матери в подарок нескольких птиц, может, она и сменит гнев на милость. Мне бы очень хотелось с ней помириться, — добавил он, рассмеявшись. — Когда она злится, она по-прежнему наводит на меня страх: совсем маленьким я верил, что, пока я не с ней, она слагает с себя смертную суть и превращается в Богиню. Но мне, наверное, не следует так о ней говорить: я вижу, ты ей очень предана.

— Она заботилась обо мне, точно приемная мать, — медленно проговорила Моргейна.

— А почему бы, собственно, и нет? Вы же с нею родня, верно? Твоя мать — если я не ошибаюсь — была женой герцога Корнуольского, а теперь — супруга Пендрагона… так?

Моргейна кивнула. Все это было столь давно, что Игрейну она помнила лишь смутно. Она приучилась жить, не нуждаясь ни в какой матери, кроме одной лишь Богини, многие жрицы стали ей сестрами, на что ей, в самом деле, земная мать?

— Я вот уже много лет ее не видела.

— Утерову королеву я видел только раз издалека — она необыкновенно красива, но кажется холодной и надменной. — Ланселет натянуто рассмеялся. — При дворе моего отца я привык к женщинам, которых занимают только красивые платья, побрякушки и младенцы… и порою, если они еще не замужем, они озабочены тем, как бы найти себе мужа… Я так мало знаю о женщинах. А ты — совсем другая. Ни на одну из тех, с кем я знаком, не похожа.

Моргейна почувствовала, что краснеет.

— Я — жрица, подобно твоей матери, — напомнила она, не забыв понизить голос.

— О, — возразил Ланселет, — вы такие же разные, как ночь и день. Она — величественна, грозна и прекрасна, ее можно лишь обожать и бояться, но ты, я чувствую, ты — женщина из плоти и крови, по-прежнему живая и настоящая, несмотря на все эти ваши таинства! Ты одета как жрица, ты выглядишь как одна из них, но, когда я гляжу в твои глаза, я вижу живую женщину, к которой можно прикоснуться. — Ланселет звонко расхохотался, и она вложила свои ладони в его и рассмеялась заодно с ним.

— О да, я — живая и настоящая, такая же настоящая, как земля у тебя под ногами или птицы на этом дереве…

Они вместе прошлись вдоль кромки воды. Моргейна провела гостя по узкой тропке, тщательно огибая дорогу шествий.

— Это священное место? — полюбопытствовал Ланселет. — На Холм дозволено подниматься только жрицам и друидам?

— Запрет действует только во время великих Празднеств, — отвечала она, — и, конечно же, ты можешь пойти со мною. Я имею право ходить, где вздумается. Сейчас на Холме нет ни души, только овцы пасутся. Хочешь подняться на вершину?

— Да, — признался Ланселет. — Помню, еще ребенком я как-то раз вскарабкался наверх. Я думал, это запретное место, и не сомневался: если кто-нибудь дознается, что я там побывал, меня сурово накажут. До сих пор помню, какой вид открывается с высоты. Интересно, так ли он на самом деле величествен, как мне казалось в детстве.

— Мы можем подняться по дороге шествий, если хочешь. Она не такая крутая, потому что вьется вокруг Холма, но зато длиннее.

— Нет, — покачал головой Ланселет, — я бы предпочел взобраться прямо по склону, но… — Он замялся. — По силам ли такой подъем для девушки? На охоте мне доводилось карабкаться по камням, но ты в длинных юбках…

Рассмеявшись, Моргейна заверила его, что поднималась на Холм не раз и не два.

— Что до юбок, я к ним привыкла, — сказала она, — но ежели они станут мешаться, я подберу их выше колен.