Чтение онлайн

Появление статьи в печати совпало с вызовом Г. В. Романова к Брежневу. Я узнал об этом от самого Григория Васильевича, он позвонил в редакцию «Коммуниста» и пригласил меня в гостиницу «Москва». Встреча состоялась опять же поздним вечером, этим же вечером Романов возвращался в Ленинград «Красной стрелой», которая и тогда отправлялась в 23.55. Времени на беседу у нас было часа полтора. Романов сообщил, что только что был у Леонида Ильича, но по какому поводу — не сказал. Видно было, что эмоции его просто распирают. Он открыл свой чемоданчик, достал бутылку «Русского бальзама», мне до того неведомого. Взял из серванта рюмки, разлил, извинился, что закусить нечем, а горничную «вызывать не хочется».

Мы дегустировали сладковатую, густую, почти черную жидкость, беседовали о Ленинграде, который, по словам Романова, обречен быть в двух ипостасях — и как крупнейший научно-промышленный центр, и как величайший исторический памятник. Город растет, застраивается бессистемно, качество и старого, и нового жилья очень низкое.

Эти слова насторожили меня. Дело в том, что первым секретарем Ленинградского обкома был тогда В. С. Толстиков, строитель по образованию, влияние его на развитие северной столицы было определяющим. Я сообразил, что в Ленинграде грядут большие перемены.

Действительно, они не заставили себя ждать. Толстиков отправился послом в Китай, Романов стал первым секретарем обкома. Это произошло в 1970 году, а в 1976-м Романов был избран членом Политбюро ЦК КПСС.

Как это ни покажется странным, его проблемы начались с восхождения в высшее руководство партии. Пресса вдруг замолчала о том, как живет и работает Ленинград, упоминания о нем вообще стали редкими. Зато стали частыми слухи: Романов в Зимнем дворце устраивает свадьбу дочери, гости побили музейную посуду; Романов переселился в великокняжеский особняк, Романов переехал в квартиру Кирова и тому подобное. Он пытался оправдываться, показывал журналистам свое жилье, государственную дачу, даже справки из ресторана, где гуляла свадьба дочери, — ничего не помогало. Как будто кто-то специально закрывал Романову возможность претендовать на высший пост в КПСС… Потом широко разошлась — правда, на сей раз небезосновательная — информация о том, что Романов злоупотребляет спиртным.

Уверен, что генератором разговоров и слухов о Романове было желание некоторых членов Политбюро не допустить, упредить его усиление. Со времен Сталина, расстрелявшего таких влиятельных руководителей ленинградской парторганизации, как Г. Е. Зиновьев и А. А. Кузнецов, и до наших дней, когда А. А. Собчака не пустили на федеральный уровень власти, московские «вожди» боялись питерских. И современный реванш северной столицы, олицетворяемый В. В. Путиным, не должен никого вводить в заблуждение. Поживем — увидим.

Опиравшийся на многочисленную армию ленинградских коммунистов, активно поддерживаемый на первых порах интеллигенцией, особенно научно-технической, молодой, в сравнении с коллегами-старцами, 53-летний Романов, возможно, сам и не думал о развитии своей карьеры. Куда уж выше-то! Но другие думали. И страховались на всякий случай. Сначала Ю. В. Андропов переводит его в Москву секретарем ЦК КПСС по оборонным вопросам. Вроде бы повышение, но главную свою опору — Ленинградскую парторганизацию — Романов теряет. В Москве он на глазах, под контролем, и несмотря на партийные чины — всего лишь один из партократов. Затем М. С. Горбачев, знающий, что кандидатуру Романова некоторые престарелые члены партийного руководства считали предпочтительней кандидатуры Горбачева, с легкостью выкидывает его из Политбюро. Характерно, что даже противоречивая и не очень симпатичная фигура Гришина вызвала некоторое сочувствие и сожаление после «разжалования», а Романов — нет. Это говорит о том, что в Москве он так и остался чужаком, не создал себе политической опоры, не пустил корней. Теперь о нем и вспоминать-то не вспоминают.

Еще один «небожитель», который мог стать советским лидером в послебрежневскую эпоху, — А. А. Громыко. Но здесь придется уточнить: теоретически мог стать. По трем причинам: во-первых, Громыко слишком долго задержался на посту министра иностранных дел СССР, и все привыкли видеть его только в этом качестве; во-вторых, он никогда не был секретарем ЦК КПСС, пост первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, который он занимал в 1983–1985 годах дополнительно к министерскому посту, не в счет; в-третьих, он поторопился родиться и к решающему 1985 году уже отпраздновал свое 75-летие. Тем не менее «фактор Громыко» вынуждены были учитывать все три последних секретаря ЦК КПСС. Андропов, как бы компенсируя ему свое собственное выдвижение, повышает его ранг до уровня первого вице-премьера. Черненко назначает Громыко руководителем сразу нескольких комиссий Политбюро ЦК КПСС, в том числе идеологической комиссии. Это в некотором роде символические, но очень почетные роли. Наконец, Горбачев делает Громыко формальным главой Советского государства, и три года, с 1985-го по 1988-й, Андрей Андреевич выполняет свою последнюю работу в качестве Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

Впервые я побывал в кабинете легендарного министра иностранных дел на Смоленской площади в конце октября 1973 года, опять же поздним вечером — просто какой-то сумеречный образ жизни получается. Громыко должен был делать доклад на торжественном собрании в Кремле по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. Меня только что отозвали из Академии общественных наук на работу в аппарат ЦК КПСС и почти сразу же включили в рабочую группу по этому докладу. С участием трех представителей МИДа мы доклад довольно быстро сочинили, отшлифовали стиль с учетом особенностей разговорной речи Громыко и отправили ему.

Нас вызвали на Смоленскую площадь почти в полночь. Громыко всегда так работал да еще и «домашнее задание» с собой увозил — толстенную папку шифротелеграмм, все читал сам, поэтому и был непоколебим на своем посту. Он не встал навстречу нам из-за своего стола, жестом показал, чтобы мы взяли стулья и придвинулись к приставному столику (кстати, мебель в кабинете министра иностранных дел до сих пор сохраняется та же). Мы сели. Громыко выдержал паузу и сказал одно слово:

— Засушили!

Это означало — сделали доклад скучным, формальным, не способным привлечь внимание аудитории.

Так как я «отвечал» за литературную форму текста и вместе с Ю. Н. Мушкатеровым сочинял «ударные» абзацы, меня суждение Громыко задело. И потом: отсутствие аппаратного опыта, может быть, и не недостаток вовсе, а достоинство… Во всяком случае, я возразил, причем в открытой форме:

— Нет, Андрей Андреевич, вы не совсем правы. Доклад хорошо прозвучит именно в вашем прочтении. Ну, разве это сухо, не интересно?

Я начал читать отдельные места из доклада, хотя дикция у меня никудышная:

— Разве на это зал не откликнется? Здесь будут аплодисменты. И здесь. И здесь.

Я прочитал Громыко пять или шесть абзацев из доклада «с выражением». И — чудо: он повеселел. Наклонив голову, еще послушал.

— Так вы считаете, что это все прозвучит?

— Да еще как прозвучит! — с жаром воскликнул я. — Просто здесь надо немного поднажать голосом и не торопиться читать дальше.

Когда мы вышли в приемную, мидовцы — А. Л. Адамишин, будущий посол и министр, О. А. Гриневский, в дальнейшем известный посол по особым поручениям, Ю. Н. Черняков, многолетний генеральный секретарь МИДа (была и такая должность) — стали мне возмущенно выговаривать: