Чтение онлайн

– Буду обращаться с тобой, как с мужчиной, – сказала она. – То, что я тебе скажу, – наша тайна, наше частное дело, в которое мы не допускаем никого. Ни дедушку, ни Анну, ни Абрахама Абрахамса, ни Твентимен-Джонса – никого. Это только мое и твое. – Шаса кивнул, и она перевела дух. – У меня предчувствие, что эта катастрофа, охватившая мир, – наш поворотный пункт, возможность, которая выпадает очень редко. Последние несколько лет я готовилась воспользоваться ею. Как я это делала, chеri?

Он покачал головой, завороженно глядя на нее.

– Я превратила все, кроме шахты и Вельтевредена, в наличные и много, очень много денег взяла в долг.

– Поэтому ты собирала все долги? Поэтому мы поехали в Китовый залив за рыбной фабрикой и траулерами? Тебе нужны деньги?

– Да, chеri, да, – подбадривала она, машинально встряхивая его руки: хотела, чтобы он понял. И лицо Шасы осветилось.

– Ты собираешься покупать! – воскликнул он.

– Я уже начала, – сказала Сантэн. – Я покупала землю и шахтные концессии, рыбные концессии и концессии на добычу гуано, покупала здания. Я купила даже театры «Альгамбра» в Кейптауне и «Колизей» в Йоханнесбурге. Но чаще всего я покупала землю и право покупать больше земли, десятки и сотни акров, chеri, по два шиллинга за акр. Земля – единственное подлинное богатство.

Он не мог сразу понять все, но почувствовал грандиозность ее планов, и она прочла это в его глазах.

– Теперь ты знаешь нашу тайну, – рассмеялась она. – Если я верно все рассчитала, мы удвоим или учетверим наше состояние.

– А если нет? Если… – он поискал нужное слово, – если депрессия будет продолжаться и продолжаться, что тогда, мама?

Она поджала губы и выпустила его руки.

– Тогда, chеri, все будет неважно – так или иначе.

Она включила двигатель и проехала последний участок вверх по дороге до бунгало, одиноко стоящего на широкой лужайке. Ярко горели окна, у входа на веранду уважительно выстроились многочисленные слуги в безупречных белых ливреях.

Сантэн остановила машину возле ступеней, заглушила мотор и снова повернулась к сыну.

– Нет, Шаса, chеri, мы не обеднеем. Мы станем богаче, богатыми как никогда. А еще позже благодаря тебе, дорогой, получим возможность и дальше приумножать свое богатство. Огромное состояние, огромная власть. О, я все это спланировала, очень тщательно.

Ее слова породили у Шасы противоречивые мысли. Он не мог уснуть.

Огромное состояние, огромная власть. Эти слова будоражили и тревожили. Он пытался представить, что они значат, и увидел себя цирковым силачом в леопардовой шкуре и кожаных нарукавниках; он стоит, подбоченясь одной рукой, согнув другую так, что взбухли мощные мышцы, на пирамиде золотых соверенов, а прислужники в белых одеяниях кланяются, выражая покорность.

Снова и снова он возрождал в сознании эту картину, меняя подробности, сплошь приятные. Но не хватало финального штриха… пока он не увидел у одной из фигур в белом одеянии копну спутанных ветром, выгоревших волос. Он поместил эту фигуру в первый ряд, и она подняла голову и показала ему язык.

Эрекция была такая быстрая и сильная, что он ахнул, и, прежде чем сумел остановиться, его рука скользнула под простыню и устремилась в ширинку пижамы.

Джок Мерфи предупреждал его об этом. «Так ты испортишь зрение, мастер Шаса. Я видел много хороших людей с битой или клюшкой для поло, которых погубили миссис Рука с ее пятью дочерьми».

Но в воображении Шаса видел сидящую Аннелизу, которая развела ноги и медленно тянула вверх подол белого одеяния. Кожа у нее на ногах была гладкая, как масло, и он негромко застонал. Она смотрела на перед его костюма, юбка поднималась все выше, и кулак Шасы ритмично задвигался. Он ничего не мог с собой поделать.

Выше и выше поднималась белая юбка – и никак не могла добраться до паха. Ноги девушки, казалось, уходят в бесконечность, как железнодорожные рельсы в пустыне, которые все тянутся, тянутся, но никогда не встречаются. Шаса задохнулся и рывком сел на матраце, вдвое согнувшись над своим летающим кулаком, и это произошло – резко, болезненно, словно ему в кишки вогнали штык. Шаса вскрикнул и упал на подушки.

Хитрое, улыбающееся веснушчатое лицо Анализы исчезло, мокрый перед пижамных штанов становился ледяным, но у него не было сил снять их.

Когда слуга с подносом (кофе и блюдо жестких сладких сухарей) разбудил его, Шаса чувствовал себя утомленным и измученным. Снаружи было темно. Он перевернулся на другой бок и закрыл голову подушкой.

– Мадам ваша мамушка велела мне ждать, пока вы не встанете, – мрачно сказал слуга-овамбо, и Шаса поплелся в ванную, стараясь скрыть сухое пятно на пижаме.

У входа в бунгало его ждал конюх с оседланным пони. Шаса пошутил и посмеялся с конюхом, погладил пони, потерся с ним лбами и легонько дунул ему в ноздри.

– Толстеешь, Пресвитер Иоанн, – сказал он пони. – Придется погонять тебя с клюшкой для поло.

Он сел в седло и поехал короткой дорогой, вдоль трубопровода, огибающего холм. По трубе воду от источника у холма подавали на шахту и к промывочному оборудованию. Шаса миновал здание насосной станции и ощутил укол вины из-за своего ночного прегрешения, но тут рассвет озарил равнины под холмами, и он забыл обо всем, глядя, как вельд оживает и приветствует солнце.

Сантэн приказала не трогать лес по эту сторону холмов, и здесь возвышались деревья мопани, стройные и величественные. В зарослях ниже по склону кричал выводок франколинов, мимо носа пони проскочила серая южно-африканская антилопа, возвращавшаяся с водопоя. Шаса рассмеялся, когда пони деланно шарахнулся.

– Прекрати, старый шут!

Он свернул за холм, и контраст показался ему угнетающим. Вырубленный лес, шрамы разработок на склоне, безобразные квадратные железные постройки и похожие на скелет фермы промывочного оборудования.

Шаса пятками тронул пони, и последнюю милю они проскакали, добравшись до главного транспортного узла, как раз когда старый «форд» Твентимен-Джонса с включенными фарами выехал из поселка.

Твентимен-Джонс, выходя, взглянул на часы, и опечалился еще сильнее: Шаса пришел на три минуты раньше срока.

– Бывали когда-нибудь на откатке, мастер Шаса?

– Нет, сэр.

Он хотел добавить: «Мама не разрешала», но почему-то это показалось ему лишним, и он впервые ощутил тень недовольства из-за вездесущего и подавляющего присутствия матери.