Чтение онлайн

— Как у вас хорошо! — проговорил он с искренним восхищением.

Он поглаживал пальцами хрустальный бокал, любовался на просвет его игрой, потягивал изысканное вино.

— Я никогда ничего подобного не видел, — прибавил он тише.

Сильви с удивлением подумала, что доктор ей завидует, хотя догадывается, должно быть, что жизнь с Вардесом — сущий ад.

«Если бы ты знал, сколько унылых вечеров я напрасно прождала его здесь, в столовой, и потом ужинала одна; сколько долгих ночей я проплакала».

Конечно, он знал. С именем Вардеса связано столько скандалов, что каждый знал о ее унижениях, переживаниях, посмеивался над ней, жалел ее.

От всеобщих насмешек и мнимого сострадания жизнь становилась вовсе невыносимой; она никак не могла победить грешную гордыню, смиренно нести свой крест, вздрагивала и сжималась при каждом любопытном сочувственном взгляде.

Правда, об ее истерзанном самолюбии никто и не подозревал. Она выглядела спокойной, уверенной и, казалось, не замечала жалости, смешков и презрения толпы.

В действительности равнодушие было всего лишь притворством, личиной, прикрывавшей уязвленную гордость. Она восхищалась открытостью, естественностью Дарио, нищего чужака, принятого из милости: он не стыдился бедности, не стеснялся, не мучился от неловкости.

Сильви решила, что ее участие польстит доктору и обрадует его, поэтому ни один вопрос не покажется ему нескромным:

— Вы не женаты, верно?

— Напротив, я женат. Понимаю, вы удивлены. Я не похож на женатого, скверно одет, неухожен, этакий вечный студент, неприкаянный холостяк, да? Все так. Но на самом деле я рано женился. У меня есть жена. И сын.

— Я очень рада, — с живостью откликнулась она. — Значит, я могу вам рассказать о моей дочке, показать ее вам. Только тот, у кого есть дети, может умиляться чужим. И с чего я решила, что вы одиноки, холосты и бездетны?

Его охватило странное неосуществимое желание исповедоваться ей, высказать всю правду о своем прошлом, о своем настоящем, признаться во всех грехах, не чтобы его простили, а чтобы полюбили, скверным, виноватым, но искренним и правдивым, увидели глазами Господа Бога.

Он проговорил с видимым усилием:

— Не знаю, смогу ли я объяснить, как много для меня значит ваше радушие, ваш дом.

Дарио неловко указал на розы на столе, на изысканное убранство комнаты, на окно, за которым шелестели деревья прекрасного сада.

— Я действительно никогда не видел ничего подобного, зато я слышал, что все это есть на свете. Мечта об этом придавала мне сил, помогала выстоять во что бы то ни стало. Поймите, мадам, я мечтал не только о богатстве, комфорте, благоустроенном красивом доме — все это внешнее, — я мечтал о встрече с такими людьми, как вы.

— Не может быть, чтобы вы никогда не общались с французами!

— Я бывал в домах горожан, в основном мелких служащих, повторяю, дело не во внешнем блеске, а во внутреннем содержании. Ваш муж, к примеру, меня нисколько не удивляет, таких я видал и раньше. Но подобных вам не встречал! Не сердитесь, мадам! — поспешно прибавил он, заметив, что она удивленно вскинула брови, а потом нахмурилась. — Вы же понимаете, я говорю не о вашей красоте, не о ваших нарядах, я говорю о возвышенной жизни вашей души, поверьте, ее нет ни у тех, кто окружал меня раньше, ни у тех, кто меня окружает теперь.

— Каждый человек, если присмотреться к нему хорошенько, полон бесчисленных грехов и недостатков. Я ничем не лучше вас, не лучше ваших прошлых и нынешних знакомых.

Его тронула неподдельная искренность, прозвучавшая в ее словах.

— Нет, между нами огромная разница. Вы и понятия не имеете… Как бы вам объяснить? — смущенно забормотал он. — Дело не только в нищете, пороках, преступлениях, а в том, как все это подло, гадко, низко. Простите меня! Я отнимаю у вас время, надоедаю, докучаю вам.

Она покачала головой:

— Вовсе нет. Я сейчас свободна. У постели Филиппа дежурит сиделка. Дочка спит.

— Но у вас, должно быть, столько друзей, родственников, знакомых. Вы всем нужны. Вас непременно кто-нибудь ждет!

— Вы глубоко заблуждаетесь, — засмеялась она. — И напрасно тревожитесь. Меня никто никогда не ждет.

Она пересела на угловой диван, в тень, чтобы не смущать его во время предстоящего разговора. Однако Дарио все равно смешался и замолчал.

— Не знаю, — начал он наконец глухим взволнованным голосом, — что на меня нашло, отчего мне вдруг захотелось рассказать вам о себе. Клянусь, мадам, я ни разу в жизни, ни единому человеку не сказал ни слова о своем прошлом, о своих горестях и заботах. Меня всегда останавливало холодное равнодушие собеседника. Но вы же не станете надо мной смеяться, не станете меня презирать, вы поймете, вы пожалеете меня! Правда?

— Правда, — отозвалась она.

Дарио впервые опьянел, но твердо держался на ногах и не утратил ясности мысли, хмель даже прибавил ему смелости, красноречия, только внутри шевелилась тоскливая жалость к себе.

— Я добрался сюда из далекой глуши, поднялся с самого дна. Бесконечный путь утомил меня. Сегодня вы дали приют и отдых усталому страннику. Я родился в Крыму, — продолжил Дарио после паузы; ему неудержимо хотелось развернуть перед ней картину своего ненавистного постыдного прошлого, будто он надеялся, что в присутствии Сильви оно растает и потеряет над ним власть. — А мог бы родиться в любом другом месте. Во мне смешалось множество кровей, я, кажется, наполовину грек, наполовину итальянец, а по сути азиат, как говорится, метек. Вы вряд ли знаете восточных бродяг, что рассеяны по всему миру и живут в разных странах абсолютно по-разному. В то время как одни торгуют в портовых городках коврами и орехами в меду, другие — их ровесники — получают высшее образование в Англии и Америке, купаются в деньгах и знать не знают о нищих собратьях. Итак, я родился в Крыму по чистой случайности.