Чтение онлайн

В каждом человеке живет пещерный дикарь. Хотя Фрейд и обосновал иной закон, но человека всегда будет тянуть назад, к первобытным инстинктам, как и всякого другого хищного зверя или иное животное. Так что видите — мои надежды имели под собой некоторые основания. В Турции существует также охота на медведя, и хотя было бы заманчиво притащить его тушу в лагерную стоянку, колотить себя в грудь, изображая великого охотника, пристрелить это животное не так-то просто. Если вы его только слегка раните, вам несдобровать. Лучше, думал я, будить ее впечатлительность дикими канарейками — можно настрелять их целую кучу, чтобы зрелище было неотразимым.

С моей точки зрения, все было тщательно продумано. Я заработал отдых. «Аппарат не раздает публично медалей, поэтому, — решил я, — пусть эта поездка будет мне возмещением за успешно проделанную работу». За планированием ее я провел два приятных дня.

Несомненно, к этому времени Ютанк уже простила мне мою вспышку. Пострадавший мальчуган все еще находился у нее, другой тоже. Но, честно говоря, что уж такого особенного я сделал? Слегка ткнул пацана в нос. Нельзя же плакать об этом до бесконечности.

Я осведомился у Карагеза: нет, Ютанк не выходит из своей комнаты уже два дня — с тех самых пор, как уехал Сильва. Я прислушивался у ее садовой стены: в саду ни разу не прозвучал смех. Ну что же. Ее просто необходимо будет развеселить.

Я написал коротенькую записку следующего содержания: «Ютанк, восхитительное, прекрасное существо. Приглашаю тебя на долгую приятную охотничью прогулку. Я настреляю певчих птиц, и ты сможешь приготовить их на лоне природы». Я знал, что атавистическая часть ее натуры откликнется на этот призыв. Я подсунул записку ей под дверь. Ага! Оставшийся уголок ее моментально исчез!

Я слушал, затаив дыхание. Прошло несколько минут, и послышался звук поднимаемого засова. Победа! Я знал — атавизм проснется и увлечет Ютанк назад, к пещерным временам. Действует безошибочно!

Дверь распахнулась!

И вдруг в меня полетели все вещи, которые только могут оказаться в комнате женщины: туфли, чашки, горшок с цветком! Зеркало, пролетев надо мной по воздуху, вдребезги разбилось о дальнюю стену дворика! Ютанк стояла на пороге с гневно раздувшимися ноздрями, пальцы ее то сжимались, то разжимались — словно им не терпелось вцепиться кому-то в волосы. Слова ее хлестали, как ядовитые плети:

— Ты, грязный козел! Мало тебе погубить прекрасного мальчика! Теперь, (…) (…), ты захотел убивать певчих птиц.

Маленькая ручка выхватила что-то из-за спины и подняла над головой. Это был стул! Он пролетел мимо меня, как из пушки, и, ударившись о стену, раскололся в щепки. Меня только слегка задело. Я скрылся в своей комнате.

Да, атавизм-то я возбудил, это точно. Только не тот, что надо! Я тщательно заперся, сел и стал обдумывать случившееся. Как ни поразительно, но она все еще расстраивалась из-за

этого чертова мальчишки. Уму непостижимо! Да, женщины — странные создания. Никогда не поймешь, что у них на уме. Я-то думал, что она сможет это перебороть. И вот, пожалуйста — не переборола. Я не ошибся в первом своем заключении: она никогда не простит меня — и все из-за этого никчемного маленького чертенка.

Меня охватило мрачное отчаяние. Какая там, к черту, охотничья прогулка — ведь, в сущности, без Ютанк она мне была и не нужна.

Я уныло побрел в свой секретный кабинет. Тяжело рухнул в кресло. Передо мной стояло следящее устройство, к которому я не прикасался уже много дней. Может, Хеллер попал в какую-нибудь историю — это взбодрило бы меня. Вялым движением руки я включил его — изображение казалось каким-то неясным. Я добавил четкости.

Кафедральный собор! Да какой громадный! Что-то там происходило.

Похороны!

Собралось много народу. Священники, облаченные в церковные одеяния, совершали ритуалы. Прекрасно пел хор. Это как раз подходило к моему настроению. Какая эмоциональная музыка! В ней было столько печали, столько прекрасной печали!

Хеллер сидел на скамье и держал кого-то за руку. Кого-то в черной вуали. Малышка Корлеоне! Она рыдала. Хеллер ласково похлопывал ее по руке. Гроб был выставлен для прощания. Очевидно, оно уже состоялось. И тут я понял, кого хоронят: Подонка Джимми Тейвилнасти. Хоронят в крупнейшем соборе Америки. Святого Иоанна Богослова? Святого Патрика? Собор был огромен — весь в золоте, мерцающих свечах и с высокими величественными арками.

Торжественно звучала музыка.

И тут кто-то подошел к нижнему алтарю, или кафедре проповедника. Это был мальчик из хора. Наступила тишина. Он заговорил, и его чистый, дрожащий от избытка чувств тенор заполнил огромный сводчатый зал.

— Если бы не наш дорогой покойный Джимми, я бы ни когда не научился позволять другим мальчикам любить себя! — И он запел высоким голосом невероятно печальную песню, которую торжественно и красиво подхватил за ним хор.

Когда латинское песнопение смолкло, к кафедре подошел другой человек — согбенный старик. Он сказал следующее:

— Как глава исправительной школы, я считал Джимми своим другом. Лучшие мои воспоминания о нем — те, когда он, совершенно самостоятельно, из благотворительных побуждений, организовал величайшие беспорядки в тюрьме для несовершеннолетних. И сегодня без его наставничества вряд ли к нам поступали бы новые заключенные. Великий человек, кумир тысячи уличных банд — нам его будет не хватать.

Хор возвысил свои голоса, и святой распев, растаяв под сводами купола, уплыл в небеса.

И еще один человек приблизился к кафедре. Почтительно поклонившись, он заговорил, глотая слезы:

— Много раз мне приходилось быть его тюремным психотерапевтом. Джимми Тейвилнасти был образцовым пациентом. Никогда я не встречал человека, так прекрасно поддающегося терапевтическому курсу по исправлению поведения. Он менялся в худшую сторону, пока, наконец, под моей заботливой опекой не стал самим воплощением американского преступного мира. — Голос его дрогнул от избытка чувств. — Он был Всеамериканским Парнем, ставшим наемным убийцей, которого мы ни когда не забудем.

Снова прокатилась волна хорового пения.