Чтение онлайн

В Ингушетии прошли быстротечные закрытые суды над обвиняемыми в покушении на президента Зязикова и нападении на Назрань. Двадцать шесть человек получили по двадцать лет строгого режима, человек тридцать, заподозренных в помощи боевикам, – до десяти лет лагерей. Шамиль воспринял эту информацию с удивившим его самого равнодушием. Он понял причину этого равнодушия: он уже не воспринимал все происходящее как политик. Политика в нем победил историк. Это историк Шамиль Рузаев, а не политик Шамиль Рузаев скрупулезно, как археолог черепки, собирал все сведения о Беслане, не зная, как он ими распорядится, но чувствуя, что это обязательно нужно сделать по свежим следам, пока события не стали расплываться в человеческой памяти, как воронки самых страшных сражений начинаются затягиваться сразу же после того, как умолкли последние взрывы.

Так было днем. Но стоило погаснуть экрану телевизора и компьютерному монитору, как в нем словно бы пробуждался совсем другой человек – тот Шамиль, который был в Беслане, который родил этот адский план и был обречен участвовать в его осуществлении с первой минуты до последней. Каждая минута растягивалась до бесконечности, тот ужас, который обуял загнанных в спортзал заложников, парализовал и его, вместе с ними он смотрел, как за ноги протаскивают по залу мужчину с простреленной головой и как тянется за ним по полу жуткий кровавый след. Вместе с ними он обливался потом и дышал мочой, вместе с ними терял сознание и приходил в себя с надеждой, что это был кошмарный сон, что он кончился. Но он не кончался, он длился и повторялся, повторялся и длился. Шамиль был в спортзале даже тогда, когда его в нем уже не было, в его ушах звучали страшные взрывы, которых он не слышал, на него валились балки потолочного перекрытия, и вонью горелого человеческого мяса были пропитаны его руки, одежда, вода, еда, мертвый телевизор и мертвый компьютер.

Шамиль понял, что он сходит с ума. Что однажды уже недостаточно будет поспешно включить свет и выйти из этого нескончаемого кошмара. Но он ничего не мог с собой поделать. Его тянуло в ужас пережитого и не пережитого. Что-то подсказывало ему, что пока он способен снова и снова переживать кошмар как реальность, он еще жив. Как только он утратит эту способность, он умрет. Он еще будет ходить, говорить, дышать, но это уже будет не он, а всего лишь его оболочка, как высохшая стрекоза.

Он потерял ощущение времени. И когда однажды, заслышав шум машины и голоса, отодвинул портьеру и выглянул в окно, увидел, что весь двор в снегу. Вот, безучастно отметил он, уже зима. В воротах стояла белая «Нива», от нее к крыльцу тянулась цепочка следов. К хозяевам дома никто на машине никогда не приезжал, в деревушке вообще легковых машин не было, ездили на одноконных упряжках и тракторах с прицепными тележками, поэтому Шамиль сразу понял, что это к нему. Он удивился, его адреса не знал никто. Но не насторожился, на сильные эмоции не было сил. Еще больше удивился, когда в комнату ввалился майор Клименко – громоздкий, в дубленке, в пыжиковой шапке, свежий с мороза, шумный, с широкой добродушной улыбкой:

– Здорово, затворник! Далеко забрался, еле тебя нашел.

– Раздевайся, – сдержанно предложил Шамиль. – Чаю?

– Некогда мне распивать чаи, – отказался майор, лишь сняв с лысоватой головы шапку и расстегнув дубленку. – Тебе, кстати, тоже некогда.

– Как ты меня нашел?

– Да ведь кто ищет, тот всегда найдет. Знаешь такую песню? К делу, Шамиль. Тебя ищут.

– ФСБ?

– Может, ФСБ. Может, не ФСБ. За информацию о тебе объявили тридцать тысяч долларов.

– Кто?

– Не знаю.

– Они меня не найдут.

– Я же нашел. Чего нельзя сделать за деньги, можно сделать за большие деньги. Тридцать тысяч – хороший стимул. Способствует. Тебе нельзя здесь оставаться.

– Ты приехал, чтобы меня предупредить? Спасибо, я подумаю.

– Не въехал, – констатировал Клименко. – Некогда думать. Нужно брать ноги в руки и мотать как можно быстрее и как можно дальше.

– Куда?

– Не знаю. И не хочу знать. В Москву. Или за бугор. В Лондон. Тебя там примут. Жертва режима.

Шамиль рассеянно оглядел комнату, в которой провел… сколько? Три месяца? Четыре? Полгода? Даже шевелиться не было сил, не то чтобы срываться с места и куда-то бежать. Что ему делать в Москве? Что ему делать в Лондоне? В Лондоне хорошо работать, ему хорошо работалось, когда он писал монографию о депортации ингушей.

Взгляд его упал на стопку видеокассет возле телевизора, на лазерные диски у ноутбука. И он вдруг понял, что ему делать в Лондоне. Писать книгу. Да, книгу о Беслане. Только он знает правду. Он один. В книге будет вся правда и ничего кроме правды. Правду узнает весь мир. Это будет сенсация.

– Ожил, – заметил Клименко. – Глаз заблестел. Таким ты мне больше нравишься. А то – как зимняя муха.

– Посиди, я быстро. Захватишь меня отсюда?

– Отчего же не захватить? Только мы не решили один вопрос.

– Какой?

– Ты забыл, с чего я начал? За информацию о тебе объявили тридцать тысяч долларов.

– Понял. Ты хочешь получить их с меня?

– Вообще-то мне все равно, с кого их получить. Но лучше с тебя. Не чужие люди. Только не говори, что бабок у тебя нет. Есть. Тебе доверяли. И правильно делали. Честного человека в наше время еще поискать.

– Это деньги политсовета, – предупредил Шамиль.

– Политсовету они уже ни к чему, – отмахнулся Клименко. – Политсовет сгорел в Беслане. А кто остался, тем они долго не понадобятся. Примерно лет двадцать. А нам с тобой еще жить.

Шамиль вышел в чулан и достал из тайника деньги. Их было немного – около пятидесяти тысяч долларов. Раньше казна политсовета была на порядок богаче. Но большая часть ушла на оружие, взрывчатку, транспорт, связь, экипировку и обучение боевиков, на их гонорары, пришлось заплатить вперед. Поколебавшись, Шамиль отделил десять тысяч, остальные сунул в карман. Вернувшись в комнату, бросил пачку на колени Клименко:

– Десять штук. Все. Больше нет.

– Тридцать и десять – есть разница. А?

– Не хочешь, не бери. Заложи меня за тридцать тысяч. Только учти, если меня заберут, на следующий день сядешь ты. Берешь?

– Вот что мне в тебе всегда нравилось – умеешь ты убеждать, – со вздохом проговорил майор, пряча доллары во внутренний карман пиджака. – Ладно, согласен. Быстро собирайся. Лишнего не бери. Куда тебя забросить?

– В Назрань, на вокзал, к московскому поезду.

Дорога до Назрани заняла больше двух часов. До отправления поезда на Москву оставалось полтора часа. Места в кассе были, но Шамиль не рискнул покупать билет по своему паспорту. Майор Клименко, ставший вдруг необыкновенно услужливым, взял билет в купе на свое имя. Когда объявили посадку, вошел в вагон вместе с Шамилем, посидел с ним до отправления. Когда по радио объявили: «Поезд до Москвы отправляется через пять минут, просим провожающих выйти из вагонов», – вышел вместе с другими провожающими и дружески помахал Шамилю через стекло.

Последний вагон втянулся в ночную темноту, оставив на перроне запах дымка от титанов, которые проводники топили углем. Клименко согнал с лица уже ненужную добродушную улыбку, вернулся в свою «Ниву» на привокзальной площади и набрал на мобильнике номер. Услышав короткое «Вас слушают», проговорил:

– Мне сказали, что вы интересуетесь человеком, которого зовут Шамиль Рузаев. Это еще актуально?

– Да. Вы знаете, где он?

– Случайно знаю. Еще мне сказали, что вы готовы заплатить за информацию некую сумму. Это условие не изменилось?