Чтение онлайн

— Домна, мёд есть ли? — спросил у зав.столовой, от которой над столешницей только изумлённые глаза торчали. — Да вылезай ты уже из-под стола, а то сидишь, как жаба в пруду, глазами лупаешь!

Мужики вежливо, хоть и несколько деревянно посмеялись над не особо изящной шуткой, давая понять, что да, мол, похожа. Но от всей души мы хохотать пока не готовы, прости, князь — нервы ни к чёрту. Ушлая баба опомнилась вперёд всех.

— Там, княже, в тряпице, мазь монастырская, от Антония Печорского, раны заживляет, — прокашлявшись, выговорила-таки она, не сводя глаз с салфетки, куска холстины, которой я обрабатывал шов.

Мазь нашлась. Странный серовато-жёлтый лепок чего-то, в составе явно имевшего мёд, сливочное масло, смолу-живицу и какие-то не то отвары, не то настои. Надо будет пообщаться с этим Антонием, для здешнего уровня медицины он оказался замечательным провизором. Нанёс ароматную субстанцию на шов. Осмотрел и остался вполне доволен работой. «Чудо!» — выдохнул внутри будто только что очнувшийся Всеслав, — «Ровно, быстро, без крови — ну чисто златошвея!». «Ремесло, князь. Просто ремесло» — скромно подумал я. Если тут простые швы в такую новинку, то и другие мои навыки будут на пользу. «В том никаких сомнений нет. Это ж сколько воев спасти удастся!» — внутренний военачальник грамотно оценивал преимущества, перспективы и выгоду. Всё верно.

— Прости, княже, дуру, — прошептала Домна, склонив голову.

— Пустое, — отозвался Всеслав. — Дай во что обрядиться да проводи до ложницы****. И лебёдушек своих потом запускай. Отдыхайте, хлопцы!

* Куна — денежная единица Древней Руси в Х-ХI веках, примерно равна 2 г серебра, приравнивалась к 1/25 гривны.

** Камерарий (лат. Camerarius) — придворная должность в Средневековье, смесь завхоза и казначея.

*** Лечец (старослав.) — врач, лекарь в Древней Руси, в подавляющем большинстве случаев церковный или монастырский. Резальник — лечец условно хирургического профиля.

**** Ложница (старослав.) — спальня.

Вечер густел. Сопровождаемый молчавшей зав.столовой, накинувшей на плечи давешнюю душегрейку, я прошёл мимо тихо стоявшей вдоль стены бани шестёрки белых лебёдушек. Ждановы мужики вытянулись, состроив сосредоточенные лица, хотя из-за двери было слышно, как только что пытались разговорить «банный взвод». Домна чуть качнула головой назад — и девки едва ли не строем направились в предбанник. Сильна баба, умеет. Но вопросов к ней — воз, конечно.

Прошли подклетью до лестницы на второй этаж, по-здешнему — всходу в жильё. Ребята Гната попадались по всему пути, но грамотно, не ища и не найти, Домна вздрагивала и айкала каждый раз, когда из сумрачных углов, а то и словно прямо из бревенчатых стен выходили мечники, склоняя голову с почтительным: «Княже!». Я проходил мимо, не сбивая шаг, кивая. Некоторых князь называл по имени, находя доброе или шутливое слово. От этого бойцы расплывались в счастливых улыбках, отступая обратно во мрак. Неизбалованный тут народ, простой. Есть и другие, наверное, но пока кроме византийского подсыла да алкаша-ключника попадались только хорошие люди. Даст Бог — так и дальше пойдёт. Хотя вряд ли, конечно.

Возле двери, украшенной резьбой с какими-то растительными орнаментами и сказочными сюжетами, поклонились ещё двое, Вар и Ян Немой, которых Гнат всегда старался держать к нам поближе. Память князя показала, что мужики они лютые в сече, а преданнее можно и не искать. Отряд торков, что дотла спалил весь, деревеньку, откуда был родом Вар, и где жила его семья, Всеслав развесил вдоль дороги. В полном составе и почти полной комплектации. Вместе с конями. Было непросто, но впечатление на степных вождей произвело правильное — прислали посланцев с извинениями, богатыми дарами и заверениями в вечной дружбе.

Ян же, как и его тёзка Янко, что стоял старшим над стрелками, был из латгалов, народа, мир с которым установил ещё Всеславов дед. Этот мир не давал покоя ни Новгородцам, ни Пскову, ни пруссам, потому что их лодьи ходили по Двине на латгальских землях платно, в отличие от Полоцких корабликов. Яна с ребятами прихватила разведка ятвягов лет семь назад. Из всего разъезда выжил он один. Его жуткие шрамы и обрубок языка, что отрезали и прижгли головнёй — вот что осталось всем нам на память о клятвах в ятвяжской верности. Ян умудрился перед тем, как потерять сознание, навязать узлов на верёвке от портов, по которым прискакавшие следом парни из Алесевой конницы определили, когда, куда и сколько врагов ушло. Двое конных спешились и скользнули в лес за уходившими врагами, остальная группа вернулась в наш лагерь, везя на полотне вывшего и бредившего латгала. Янко-стрелок и трое его земляков-десятников сами снимали висевшего между коней друга. С того насквозь мокрого и блестевшего от крови страшного гамака. Князь тогда увидел в их глазах близкую смерть. Не их, вражескую. Страшную. Всегда молчаливые и невозмутимые латы за пару минут сговорились с Алесем и Гнатом, и вслед за уходившими на свои земли ятвягами поскакал сводный отряд: всадники, мечники и стрелки. Они их, конечно, догнали. Об увиденном и случившемся там Рысь никогда и никому не рассказывал, даже Всеславу, ограничившись тогда кратким «покарали». При этом слове его будто озноб пробил, и больше о той истории князь не выспрашивал. А Ян, поправившись, придумал тот самый язык жестов, которым теперь пользовались и его земляки, и остальные ребята в войске. Возможность общаться в полной тишине иногда здорово выручала. Да что там, всегда очень выручала, откровенно говоря. Только из стрелков ему пришлось перейти ко Гнату Рыси, в мечники — руки твёрдость сохранили, а глаза после той истории вдаль глядели уже не так.

Зная, что за стеной Вар с Немым, на дворе Ждановы, а на крышах Яновы парни, на душе было спокойнее. Особенно когда закрылась дверь за ушедшей с поклоном Домной. Она принесла и оставила на стольце возле кровати кувшины с водой, квасом и пивом, и миску с каким-то печевом. Одета была вполне прилично, глазами не сверкала и брови не гнула. Кажется, даже бюст как-то поменьше стал. Ведьма, наверное. Надо будет повнимательнее с ней.

— Спаси тебя Бог, лекарь, что сраму не допустил. И впрямь как околдовала меня чёртова баба, — мысли Всеслава «звучали» с нескрываемым смущением.

— Понятное дело, княже. Год под землёй с кротами да червяками аукаться — легко ли? А ты живой, не каменный. Гормоны — дело такое.

Интересно получалось: тело наше спало, набираясь сил после трудного дня, а мы, будто во сне, сидели за столом, друг напротив друга, такие разные внутренне, но совершенно одинаковые снаружи, и болтали обо всём, как старинные друзья. В этом сне он был в белой вышитой по вороту рубахе, синих не то шароварах, не то широких штанах и красных сапогах. На мне были привычные за столько лет халат и штаны, белые, а на ногах — удобные тапки из чёрного кожзама, в которых я оперировал, наверное, лет двадцать кряду. Кроме одежды отличало нас то, что Всеслав носил бороду и волосы до плеч, ну и непременный меч на поясе. В остальном же у стола сидели два совершенно одинаковых мужика между тридцатью и сорока, крепкие, поджарые.

Он рассказывал о семье, о своём времени, насыщая меня информацией и открывая всё новые участки в своей, а теперь нашей памяти. Я говорил о своих временах, о жене и детях. Но в основном, конечно, о работе, которая всегда занимала большую часть моей жизни. И поражался, слушая в ответ его очередное изумлённое: «а у нас не так!». Сколько же всего можно сделать, имея хоть базовые знания о санитарии, гигиене и терапии! Про хирургию и травматологию уж молчу. Сколько людей можно было спасти и вернуть в строй! А скольких ещё предстояло выручить и вылечить?