Чтение онлайн

Однако тень и не думала пропадать и изводила его еще с полчаса. Граев занервничал. Подумал, что нужно бы встать и уйти. Но тогда тень останется наедине с ребенком. Граев продолжал сидеть, охраняя сына.

Тень вдруг задвигалась. Увеличилась в росте, приобрела объем и шагнула вперед. Помещение наполнилось замогильным сквозняком-выдохом:

– Гъюрг...

Граев загородил собой ребенка, но уже понимал, что это безумие. Просто он сошел с ума. Ксения пожалела его, подыграла и, скорее всего, сама верила в то, что говорила. Всегда она была чересчур впечатлительной. А ведь все просто. Так просто, что хочется удавиться.

Свои действия после того, как к нему пришло это ясное понимание, Граев запомнил очень плохо. Фрагментарно впились в память эпизоды героической битвы с призраком-кошмаром: стул, убитый о стену, столик-подставка на колесиках, укокошенный насмерть о ту же стену, собственный устрашающий вопль: «Вали отсюда, паразит!..», свалка у дверей, когда на него навалились сразу трое или четверо и пытались всадить шприц. Наверное, в конце концов им это удалось. И на десерт – призрачный шелест в голове: «Прости-и...». Надо же, чувство юмора у привидения обнаружилось.

Очнулся Граев на диванчике в холле. Протер глаза, сел, узрел, что уже утро. Над ним с мрачной физиономией стоял медбрат очень больших размеров.

– С утречком! – гулким басом возвестил медбрат. – Ну что, карету будем вызывать?

– Какую карету? – морщась от головной боли, спросил Граев.

– Очень скорую. От соседей. Тут недалеко психоневрология. Так как? Мне вообще-то тут с вами некогда. Своих больных хватает. А тут еще родственники в буйство впадают.

– Мне уже лучше, – сказал Граев рассеянно и поднялся. – Мне надо идти... Срочно надо...

И не вполне твердым шагом направился к лифту.

Медбрат прогудел ему вслед:

– А подлечиться не мешало б, слышь.

Граев только рукой махнул. Он торопился. Нужно было успеть. Он должен быть первым. Непременно сделать это самому. Только тогда придет покой. Видение перестанет преследовать его. Тот парень, Артур, был прав. Бессильная ненависть жрет его с потрохами и не давится. Превращает в готового психа с галлюцинациями. Нужно убить ее, очистив себя от нее...

Афиши, развешанные по городу, сообщали о сегодняшнем концерте. Граев пришел домой, вытащил из нутра разбитого телеящика «Макаров». На глаза попалась фотография – он, Маринка и пятилетний Василь на пони с горой воздушных шариков. Улыбки до ушей. Шарики вот-вот унесут мальчишку в небо – вместе с пони.

Граев понял, что плачет.

Он вынул фотографию из рамки и положил в карман. Потом два часа сидел на балконе, глядел в небо. Пытался найти внутри себя оправдание собственной жизни, которая впереди, после всего этого. Но внутри была только жгучая пустыня...

В полутьме подъезда, на выходе, его ждали. Граев попытался пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметил. Но, повернувшись к тени спиной, почувствовал – кожей, затылком, позвонками: она поползла следом за ним. На этот раз он не стал ее гнать. Убедившись в том, что дело сделано, она сама сгинет. Насовсем.

Хлеба этим годом уродились хорошие.

Гъюрг-волк отчужденно следил из леса за тем, как двое сыновей Жилы оголяют серпами ржаное поле. Оборотень живет охотой и тем, что отберет силой у рода-племени или на дальней чужой стороне. Теплый, сытный запах только что испеченного хлеба доводится ему вдыхать не часто. Это человек без хлеба не может – дичает, опустошается. Волкодлаку дичать невозможно, он сам – лесной хищник. И на рабов земли, хлеба рощущих, смотрит холодно, с расчетом – как волк на добычу.

Но здесь его добыча другая. И расчет велся в голове у Гъюрга иной.

Двум крепким жнецам помогала жена одного из них и мальчишка-доросток, лет двенадцати, внук Жилин. Вязали снопы и складывали в скирду обок поля. Там же Гъюрг углядел в корзине-люльке сосунка. Баба только что совала ему в пищащий рот толстую молочную сиську, убаюкивала.

Гъюрг дождался, когда оба брата уйдут подале от скирды, обогнул по кромке леса поле, сложил оружие под кустом, оставил только нож. Пригнувшись, перебежал к снопам. Мальчишка подошел с вязанками, приткнул, повернулся... и хотел было заорать, но не успел. Оборотень обрушил часть снопов, прикрыл тело. И подался назад в лес.

Снова переменил место, поближе к жнецам. Младший жал почти у самой кромки. Метнулась в воздухе веревка, петля поймала человека и стремительно умыкнула с поля, только короткий вскрик повис над тугими, подмявшимися колосьями.

Старший, Ждан, в полста шагах, резко вскинул голову. Не увидев брата, повернулся к бабе, что-то крикнул, махнул рукой. Та бросилась к младенцу. Ждан медленно пошел к лесу, серп держал перед собой как нож и звал младшего, Яруна.

На границе поля и леса он остановился, прислушиваясь, потом раздвинул кусты, шагнул. Продрался сквозь заросли и замер, увидев брата. Тот стоял прислонясь спиной к вековой ели. Копье прошло сквозь ребра, прибив его к стволу.

Горестный и яростный одновременно рык потек из глотки старшего брата, но не успел закончиться. Другое копье оборвало его, ударив Ждана в спину.

Гъюрг вышел из своей засады, подобрал серп и занес над телом...

Баба у скирды голосила в страхе – нашла погребенного под снопами малого. Ей вторил проснувшийся младенец. Завидев чужака, вышедшего на поле из лесу, она заметалась в страхе по сжатым бороздам, будто обезумевшая. Потом, опамятовав, кинулась бежать. Оборотень в несколько прыжков догнал ее, повалил, перевернул. Глянули огромные от ужаса глаза, пахнуло бабьим сладким потом. Гъюрг помедлил, уступив на миг вожделению, яростью отогнал похоть и отправил молодку вслед за мужем. Сосунок надрывался в своей корзинке.

Через несколько мгновений снова стало тихо. Даже кузнечики перестали стрекотать, и жаворонки замолкли.

Оборотень шел дальше, вдоль молодой, ненаезженной лесной дороги, что с заимки уходила. Тень свою прятал в поросли, и сам не высовывался. Ждал телегу, хлеб отвозящую, – должна была уже возвращаться на поле.

Из-за поворота послышалось нескладное пение – баба-возница, старшая невестка Жилы, брюхатая Улита гудела себе под нос, чтоб не заснуть на паркой жаре. Гъюрг пропустил телегу мимо себя, легко вспрыгнул на задок. Баба только ойкнуть успела – оборотень зажал ей рот, отобрал вожжи и намотал на шею. Удавив, оставил лежать на телеге. Лошадь продолжала неспешно переступать копытами по дороге, стегая хвостом назойливых мух.