Чтение онлайн

— Куда ты несёшь меня? — спросила Миля.

— На реку, — прошептал он.

Вопросов она больше не задавала, сидела на руках, как пойманная птица, поблёскивая в темноте белками огромных глаз или вовсе их закрывая. И лишь когда он забрёл в воду и обмокнул её с головой, затрепетала, цепляясь за одежду, хватая ртом воздух.

— Зачем?.. Я боюсь! Зачем?!

— Хочу смыть смертный пот, — погружая её вновь, объяснил он.

Потом он уложил её на отмель, нарвал пучок застаревшей осоки и тщательно вымыл с головы до ног. Теперь Миля зябла иначе, как живой человек — покрывалась гусиной кожей, дрожала и стучала зубами. После купания Ражный снял с себя куртку, завернул в неё девушку и понёс домой.

— Вот теперь я ожила, — проговорила она сонным голосом. — Слышу, как стучит сердце… И есть хочу.

Дома он растёр Милю полотенцем и подал свой недавно постиранный камуфляж и свитер.

— Одевайся… Другого ничего в этом доме нет. Женская одежда была и хранилась она в сундуке кормилицы Елизаветы — второй жены отца, однако имела ритуальное назначение и не годилась для обыденной носки…

Пока Миля обряжалась в охотничий костюм, Ражный достал бочонок с хмельным мёдом, отлил немного в бронзовый кубок, разбавил водой и подогрел над керосиновой лампой. Миля не знала, что в этом кубке, и не попробовала на вкус — выпила залпом.

— Стало совсем хорошо… Я пойду. Уже светает…

— Может, останешься? — безнадёжно спросил. — на один день, чтобы окрепнуть…

— Нет-нет! — воскликнула она. — Я отогрелась и окрепла! Чувствую себя великолепно. Правда!

— Я провожу за ворота, — он сдёрнул с вешалки дождевик, набросил на её плечи и стал рыться в обувном ящике.

— Босой мне лучше, — предупредила она.

— Как хочешь…

Ражный вывел Милю за калитку, подождал, когда её спина перестанет мелькать среди деревьев, собрал с земли пригоршню мокрых жёлтых листьев и растёр, умыл ими лицо. Он чувствовал себя опустошённым, и единственным желанием было прежде всего залечь —. на трое суток и выспаться. Однако времени до поединка оставалось так мало, что позволить себе такую роскошь, значит, проиграть схватку — самую главную, вторую, ибо победа в ней определила бы всю его судьбу.

Но и вздыматься на тренажёре в таком состоянии было смерти подобно…

Он пошёл на могилу отца и сел на камень. Зубы стучали.

— Прости, батя… Я сердце остудил, мёрзну. Дай согреться.

Энергия, когда-то накопленная отцом и заложенная в камень, была живая, живительная, и не существовало ни позволения, ни запрета ею пользоваться. Каждый наследующий её сам решал этот вопрос, однако чем больше вытягивали её живые, тем быстрее камень уходил в землю и придавливал родительский прах…

Отцовская кладовая казалась неисчерпаемой, и надгробие стояло на земле так же, как было поставлено в год его смерти. Ражный обнял камень, постоял пару минут и с трудом оторвался: намагниченные волосы стояли дыбом, покалывало кончики пальцев на руках и ногах, во рту стало кисло, и накопилась слюна.

— Спасибо, отец…

Вернувшись с могилы, он обнаружил какое-то неясное движение и шум на территории базы. Гончаки в вольере теперь лаяли беспрестанно и уже осатанели от злости, а Люта по-прежнему молчала и даже не брякала цепью. Спустя минуту Ражный увидел, как из «шайбы» один за другим появились братья Трапезниковы и, озираясь, сначала бросились к воротам, но передумали, повернули к реке, где на берегу паслись их кони. Через калитку не пошли — подбежали к сетчатому забору, намереваясь перемахнуть, однако Ражный окликнул их.

Братья по-воровски замерли, застигнутые внезапным голосом, после чего на негнущихся, деревянных ногах двинулись к нему.

— В чем дело? — спросил он. — Где этот доктор? Максы словно по команде оглянулись на «шайбу» и повесили головы.

— Убили, — сказал старший. — Задавили…

— А не убивать было нельзя?

— Нельзя… Он не человек! Мы не человека убили.

— Легко вы судите, судьи!.. Образ был человечий. А вы убили и бежать?.. Даже не спросили, что с вашей возлюбленной?

Младшего словно током пробило, он открыл рот, однако старший пихнул его в спину.

— Значит, все-таки человека, дядя Слава?

— Как же вы думали?.. Подобия Божьего в нем нет, но образ ещё остался… Ныне большая часть человечества — образы.

— Эх! — простонал старший. — Жаль, мало пожили. А так было жить интересно!.. Теперь все.

— Что — все? — рыкнул Ражный.

— Так ведь как? Одно дело от призыва в армию скрываться, другое — нанесение — смерти, — с болью проговорил младший. — Если мы теперь убийцы?

— Это верно, — вдруг подтвердил Ражный. — Убийцы не достойны чувства любви…

— Дядя Слава, нам что теперь делать? — в голос спросили они.

— Вы бежать собирались? Бегите. Вы и так дезертиры…

— Это со страху, — признался старший. — Ведь знаем, нехорошо бежать…

— За что вы хоть убивали-то? Младший поднял голову, спросил с надеждой и оглядкой на брата:

— Миля у тебя, дядя Слава? Она спит?

— Она ушла, — бросил Ражный. — Так за что, знаете?

— Как ушла? Куда? — вразнобой закричали они. — Зачем ты отпустил?

— Я предупреждал: она встанет яростным и одержимым человеком.

— Но она погибнет! Она же погибнет одна! — в их голосах вновь послышалась агрессия.

— Она теперь не нуждается в вашей помощи, — холодно отозвался он. — И в моей тоже…

Пометавшись на месте, младший Макс рванул к берегу, сдёрнул с забора промокшее седло, а старший угрожающе надвигался.

— В какую сторону ушла? Говори, дядя Слава! Куда?..

Ражный молча прошёл мимо него, толкнув на ходу плечом, направился к «шайбе». Макс отпрянул, вдруг погрозил кулаком:

— Ну, если с ней что-нибудь случится!..

И побежал следом за младшим.

Доктор уже выполз на улицу и сидел рядом с молчаливой и робкой Лютой, привалившись к стене. На бордовом разбитом лице запеклась чёрная кровь, горло было синее, перечёркнутое рубцом от верёвки. Он кашлял и зло сплёвывал, сверкая глазами.

— Повесить хотели, сволочи! — погрозил куском верёвки с петлёй на конце. — На крюк вздёрнули!..

— Это за что они тебя так?

— Не знаю! Они же дикие! Они просто звери!