Чтение онлайн

Отчаянная решимость охватила Виктора. Он круто развернулся и, чувствуя за собой наседавшего немца, устремился на возникший перед глазами «мессер». Он несся на него со страшной быстротой, соразмеряя направление и время, чтобы сделать то, на что решился.

«Ведь это смерть», — смутно блеснуло в его голове.

То, что он чувствовал, было даже не ярость, а какое-то исступление, Никто никогда не испытал подобного чувства: оно знакомо только летчикам-истребителям. Перед взором Виктора выпрямился фюзеляж «мессершмитта», черная свастика на оперении стабилизатора, казалось, шевелила крючковатыми когтями.

Струя пулеметного огня прожгла его кабину. Ему показалось, что по его ногам ударили горячим молотом, но теперь ему было все равно. Надо было закончить то, что казалось ему единственно возможным.

Он открыл просверленный во многих местах нулями колпак кабины, чтобы лучше видеть гибель врага. Ветер пронзительно засвистел в кабине. Свастика выросла слева, и в то же мгновение самолет Виктора, как зеленоватая молния, пронесся мимо, ударив по стабилизатору левым крылом.

Страшный толчок, вой мотора, треск… и все проваливается вниз: летит, кувыркаясь в теплом золоте утра, кружит, как оторвавшийся, бумажный змей, стабилизатор, а сам «мессер», как неуклюжая птица, с обрубленным хвостом, страшно завывая, валится прямо в Днепр.

Виктор переводит руль управления, но самолет не повинуется, он падает вслед за «мессершмиттом». Левая плоскость трещит и подламывается на глазах Виктора. Небывалая жажда жизни вливается в его сердце и придает ему силы. Ногам его горячо, они плавают в крови, но боли он не чувствует. Он только кричит во все горло:

— Толя-я! Шатров! Дру-у-уг!

Он успевает еще выкрикнуть ругательство в адрес поверженного врага, такое ругательство, какого никогда не произнес бы в обычное время на земле, и делает попытку вывалиться из кабины. Напрасно! Чудовищная сила прижимает его к сидению.

Самолет с полуотвалившимся крылом, беспорядочно кружась, несется к земле. Потом начинает падать почти отвесно.

Резкий толчок на мгновение отрывает Виктора от сидения. Воспользовавшись этим, Виктор освобождает из-под себя парашют, делает напрасное усилие вывалиться за борт, почти бессознательно дергает за кольцо, и вдруг парашют с шумом взвивается и выдергивает Виктора из чаши сидения. Произошло то, что летчики определяют одним словом: «повезло». По всегда может случиться такое.

Виктор боится потерять сознание — он чувствует, что с ногами у него неладно.

Высотный ветерок обдувает его разгоряченное лицо. Чем ближе к земле, тем теплее ветер.

Парашют несет Виктора в сторону от Днепра, на восток. Внизу кувыркаются части развалившегося на куски «мессерра», а рядом с ним крутой спиралью падает самолет Виктора. Волгин видит, как обломки обеих машин падают в Днепр, исчезают в воде. Он ищет в небе парашют немца, но напрасно: немец, повидимому, не успел выпрыгнуть или был убит.

Виктор поднимает голову, и впервые за все время боя мурашки бегут по его спине.: прямо на него пикирует «мессер». Перед глазами мигает молния пулеметной трассы. Немец дает промах. В хвост к нему пристраивается чей-то самолет. Да ведь это же Толя Шатров! Ай да молодчина!

Испуганный немец, потеряв надежду расстрелять советского летчика, уходит ввысь…

— Товарищ… друг… благодарно шепчут губы Виктора.

Все ближе и ближе земля, дорога, пыль на ней, и в пыли, точно игрушечные, обозы, орудия, пестрые стайки бредущих на восток людей.

Виктор напрягает все силы, пытается ухватиться за стропы, чтобы регулировать ими, но сознание мутится, пробитые пулями ноги болтаются, как чужие… Он потерял много крови, и тьма все гуще застилает глаза…

…Он опустился на бахчу. Неуправляемый парашют довольно сильно шлепнул его о поле, сплошь заплетенное иссохшей дынной и арбузной огудиной.

Очнувшись, Виктор долго не мог понять, что с ним.

Запах спелых дынь и склоненных под тяжестью семян шапок подсолнуха густо напитал нагретый воздух. На поле, окруженном со всех сторон высокой живой изгородью из веничного проса и кукурузы, было жарко и очень тихо. Только где-то в стороне слышались голоса людей и скрип колес.

Виктор медленно поднял голову. Тишина, солнце, пряный запах бахчи… Ему казалось: ничего не существует в мире, кроме этого запаха, тепла и тишины.

Он поднял тяжелую руку и потер глаза, словно не веря тому, что произошло.

Его взгляд упал на протянутые по бахче стропы парашюта, на повисший на подсолнухах смятый кремовый купол. Сознание вернуло картины недавнего боя и все, что ему предшествовало. Заботы и интересы войны вновь охватили его. Еще не остывшая ярость опять закипела в крови. Потерять такой самолет! Но какой был выход? Выхода не было… Он сделал все, что мог… Погиб все-таки враг, а не он! Он жив, он еще будет сражаться!

Со стороны дороги к нему бежали люди. Их голоса слышались совсем близко. Виктор попытался встать, отстегнуть стропы, но ноги не повиновались. Пронизывающая боль опять помутила его сознание. Он склонился, точно задремал, уткнувшись лицом в сухую и теплую, как материнская ладонь, землю…

Однажды утром в конце сентября Прохор Матвеевич важно и неторопливо вошел в токарный цех. Станки вертелись полным ходом и жужжали на высокой напряженной ноте. В переплеты обмазанных синькой окоп пробивался водянистый свет. Лицо Прохора Матвеевича было пасмурным: он только что услышал по радио, что «после многодневных упорных боев наши войска оставили Днепропетровск».

Нацепив на нос свои сильно увеличивающие очки, он зашел за фанерную перегородку, где обычно производилась приемка уже готовых, гладко обточенных до глянца дубовых деталей. И тут к нему подошел парторг цеха Ларионыч. В глазах его светилось нетерпение. Длинный камышовый мундштук с потушенной папиросой задорно торчал из-под редких, точно выщипанных усов. Можно было подумать, что Ларионыч чем-то сильно рассержен, оглушен каким-то невероятным событием. Газета в его руках трепетала, как крыло подстреленной птицы.

— Иди сюда, Проша, — таинственно поманил он Прохора Матвеевича пальцем и, взяв его под руку, повел к окну.

— Что случилось? — настораживаясь, спросил старик. — Опять какая-нибудь кляуза с деталями?

— Нет, Проша, с деталями все как следует быть. Тут, друг, такое дело, такое дело… — Ларионыч развернул газету, поднес к глазам Волгина. — Гляди.

Прохор Матвеевич поправил очки, всмотрелся в газетный лист. С первой страницы на него глядело очень знакомое лицо, похожее на лицо младшего сына.