Волгины
Шрифт:
пропел Собинов, и в это время тяжкий взрыв потряс землянку, лампы потухли, и только снарядная гильза, заморгав коптящим пламенем, продолжала светить, как бы доказывая всю практичность такого рода освещения в полевых условиях.
Ощущение праздника и какой-то необыкновенно успокаивающей волны, обманчиво укачавшей людей, мгновенно улетучилось. Все, сразу забыв о Собинове, остановились там, где кто был. Коробко снял мембрану. Последовал второй, не менее сильный взрыв, и все вдруг увидели, что землянка была полна копоти, которая казалась незаметной раньше, стены словно сдвинулись и потемнели, как в мрачном подземелье, потолок навис низко и как будто давил на головы.
Саша Мелентьев отдал приказание:
— Все — по своим местам! — и, быстро натянув шинель и надев каску, первый двинулся к выходу. За ним кинулись Гоголкин и бойцы хозвзвода. Коробко захлопнул крышку патефона и складывал пластинки, собираясь запрятать их в ревниво оберегаемый им ящик.
Нина Метелина, Тамара, Таня и девушки-медсестры из других рот стояли уже одетыми. Снарядные разрывы следовали один за другим.
— Вот паскуда — как близко кладет, — спокойно заметила Тамара, насыпая в обрывок газетной бумаги махорку.
— Не кури, Тамара. Я не выношу, когда ты сосешь такие цыгарки, — раздраженно поморщилась Таня.
— А где ты «Казбек» возьмешь? — флегматично заметила Тамара и развязно сплюнула. — Пошли, девочки. Надо же возвращаться в роты.
— Подождите, девчата, пока прекратится обстрел, — вмешался Коробко, беспокойно поглядывая на Тамару.
— Сами подождите, — презрительно хихикнула Тамара и толкнула Таню в бок локтем. — Тоже мне старшина. Орхидор?
Таня укоризненно покосилась на нее. Обстрел прекратился.
— Пошли, девочки. Шагом марш! — скомандовала Тамара и стала взбираться вверх по земляным ступенькам.
— Глядите, поосторожнее! По лощинке идите, — предостерегла Нина Метелина.
— Я тоже пойду! — крикнула Таня и рванулась вслед за Тамарой.
— Старший сержант, отставить! — обернувшись к Тане, приказала Нина.
— Почему, Нина Петровна? Там могут быть раненые.
— Я вам приказываю! Останьтесь!
— Хоть под арест! — крикнула. Таня, быстро поднимаясь по ступенькам из землянки. В ней уже бушевал необъяснимый порыв, который она сама не могла сдержать.
Над прозрачным, словно серебрившимся от звездного сияния лесом возвышалось необыкновенное, глубокое темносинее небо. В воздухе чувствовался запах взрывчатки: снаряды легли где-то совсем близко.
— Танюха! За мной! — послышался из кустов голос Тамары.
Таня кинулась за ней, но вдруг дорогу ей преградила высокая тень.
— Вернитесь! Вам незачем, — прозвучал знакомый тихий голос.
— Товарищ старший лейтенант, почему? — сразу оробев, спросила Таня.
— Вернитесь, — настойчиво повторил Мелентьев. — В роты пошли наши сестры. Когда будет нужно, вас вызовут.
Саша стоял очень близко, и Тане казалось, что она видит его нахмуренные брови, суховатый блеск в глазах. Нет, она ничем не выдаст себя, хотя ей так хочется сейчас просто и умоляюще сказать ему: «Саша!»
Вместо этого она сказала:
— Товарищ старший лейтенант, вы что-то вздумали оберегать меня.
— Глупости, — сурово ответил Мелентьев. — Если пойдете… За невыполнение приказания… Я доложу комбату…
Комбат, комбат!.. И всегда Мелентьев и Нина Петровна пугают ее комбатом. И это все, что Саша мог сказать ей сегодня. Никакого знака дружбы! И так было всегда и всюду: под Харьковом, у Донца, когда она выносила на себе раненых вместе с оружием, под Сталинградом, когда она самовольно, без приказания, кинулась в самое пекло боя и перевязывала бойцов…
К горлу Тани подкатила волна протеста: это называется командир да еще адъютант старший!..
— Хорошо, — сказала она холодно и приложила руку к пилотке. — Выполняю ваше приказание, товарищ гвардии старший лейтенант.
— Да, идите, — так же холодно ответил Мелентьев.
Таня круто повернулась и пошла к землянке. Ее душили слезы.
«Ну, вот и все кончилось… И опять будни», — думала Таня, вернувшись в землянку. Ей стало грустно, сиротливо. В землянке было тихо и пусто, как будто здесь никогда не играл патефон, не пели хором «Ой, Днiпро, Днiпро!», не танцевали. Коробко даже лампы успел убрать. Он, наверное, и под пулями не забывал о своем хозяйстве.
Нина Петровна подошла к Тане.
— Вернулась, Танечка, вот и хорошо, — ласково сказала она.
— Почему меня не пустили? Я хотела сходить в роту, — с досадой проговорила Таня.
— Приказание следует выполнять, — строго и в то же время по-матерински вразумительно сказала Нина Петровна. — Я знаю, — ты храбрая, по за полтора года, наверное, усвоила правило: каждому следует находиться там, где положено. А теперь будем спать. Рано утром привезут подарки, и нам придется много поработать — доставить их на передовую и раздать.
Нина Метелина обняла Таню за узкие плечи.
— Вот сейчас мы не военные и я тебя просто люблю, — сказала она и тихо засмеялась. — Ну, не дуйся, вояка. Ложись.
Таня вздохнула, стала снимать пояс с пистолетом и портупею. Ей, как всегда, была приятна ласка и забота женщины, которую она за долгий боевой путь полюбила, как родную сестру. И Нина платила ей тем же — привязывалась к Тане все крепче, старалась не пускать ее в заведомо опасные места, дрожала за нее, беспокоилась. Она дала себе клятву сберечь Таню во что бы то ни стало до конца войны. И на это у нее были свои причины, о которых она никому никогда не посмела бы сказать…