Волхвы
Шрифт:
— А что же мы видим? — засмеялся Гаспар.
— Игру света и тени земли на горизонте, дрожание не успокоившегося воздуха. Ваше тоскующее воображение построило этот город.
Короли шумно возмущаются.
— Слепой глупец! — говорит Мельхиор. — Это настоящий город из камня, песчаника и глины, рукотворный город, которому суждено стать легендой.
— Прекрасный город, — подхватывает Бальтазар, — наша цель и спасение.
— Так чего же мы теряем время? — вскричал Гаспар. — Надо немедленно в путь, чтобы успеть туда до темноты.
— Вам не достичь его до темноты, — новым, суровым голосом говорит Алазар. — Вам не достичь его, даже если вы будете скакать всю ночь и заморите своих верблюдов. Ваш путь до настоящего Белого города пройден лишь наполовину, и впереди еще немало тяжких испытаний.
— Ты оказал нам некоторые услуги. — Голос старого Мельхиора дребезжит от раздражения. — Но сейчас мы не желаем тебя слушать.
— Он морочит нам голову, — подхватил Бальтазар. — С какой только целью?
— Время не ждет! — воскликнул Гаспар. — В путь, мои высокие друзья, в путь!
Короли засуетились: они понукают усталых верблюдов, не желающих вставать с земли, пинают их ногами, тащат за повод, кричат.
Алазар смотрит на них без всякой обиды, с тихим сожалением.
Что-то случилось в небе, очевидно, солнце закатилось, отсеклись его лучи, и в недвижном сумеречном воздухе погасли очертания Белого города.
— Где ваш город? — раздался голос Алазара.
Короли смотрят (и мы смотрим их глазами) — и никакого города нет в помине — пустынное небо, в котором кончилась красочная карусель.
Усталое разочарование на лице Мельхиора, злое остолбенение на лице Бальтазара, плаксивый ужас — на лице Гаспара.
Обескураженные и враз обессилевшие, короли молча опускаются на землю.
Пламя костра съеживается, со всех сторон подступает печальная ночь пустыни…
72. Ночь. Проснулся Алазар. Лицо его обращено к набитому звездами небу. Взгляд скользит по серебристой россыпи и наконец останавливается на яркой, будто подмигивающей звездочке в созвездии Андромеды.
Алазар долго смотрит на нее, губы его что-то шепчут. Взор туманится. Он подымает руку к небу и со странным выражением, полузакрыв глаза, гладит ее от пясти до локтя — с той нежностью, с какой гладил бы руку милой жены…
73. Как будто разбуженная чьим-то прикосновением, спящая Кана вздрогнула и открыла глаза. Она посмотрела на свою обнаженную руку, перевела взгляд на полуоткрытую дверь, за которой истаивала мгла, а голоса ночных птиц уже сливались с трелями птиц утренних. Воздух сладок и при вдыхании слегка щиплет слизистую оболочку. Кана смешно морщит нос. Она встает и выходит из дома…
74. Кана глядит в сторону опустевших ульев, осматривается по сторонам, словно ища чего-то, что ворвалось в ее сон и подняло с постели. Но не находит ничего, кроме маленькой, не утратившей и в рассветный час своей яркости звездочки в созвездии, которое ей называл Алазар, но не сохранила ее рассеянная память.
Непроизвольным движением Кана начинает гладить свою руку, и ей кажется, что ее ласкает тот, кто находится сейчас так далеко. Затем она возвращается в дом; налетевший порыв ветра слегка подхватывает и колышет ее рубашку…
75. Пустыня. День. Бредут изнемогшие от жажды люди по зыбучим пескам.
Впереди Алазар, ведущий в поводу Буяна, за ним — гуськом — Мельхиор, Бальтазар и Гаспар. Свободный от тяжелого груза Буян шагает, по обыкновению, мягко и легко; его сородичи, больные, отощавшие, измученные жаждой, и к тому же несущие кладь, ступают тяжело, их пошатывает, кажется, они вот-вот рухнут. Порой они останавливаются, вытягивают худые шеи, словно хотят проглянуть даль своими птичьими глазами. Но впереди только пески, пески, пески, бесконечная цепь барханов.
Мельхиор (он держится за хвост своего верблюда) совсем иссох, съежился, но, сильный духом, старается не показывать, насколько ему плохо, держит голову прямо; если она все же падает на грудь, то он усилием воли вновь вскидывает ее. Губы старого мага потрескались, песок набился в глубокие морщины лба и в подглазья, веки запали.
Бальтазар, хотя он много моложе, выглядит еще хуже; он бредет как во сне, поминутно спотыкается, падает, хватается за верблюжий хвост какими-то слепыми движениями, глаза его опрокинулись, видны одни белки.
Молодой Гаспар держится лучше других, что вполне естественно, но и его силы на исходе…
И все же сдаваться первыми начали животные, а не люди. Вот верблюд Мельхиора остановился, поджал передние ноги, опустился на колени и рухнул на песок тяжелой задней частью.
Напрасно старый король тянул за узду, толкал ногой в бок, приговаривая: «Вставай же! Вставай!» — верблюд не подымался.
Мельхиор освободил его от клади — последних сокровищ своих. Верблюд дернулся раз-другой, с мучительным усилием поднялся и пошел.
Золотое блюдо выпало из развязавшегося мешка и сосредоточило на себе рассеянный свет солнца…
Заметался и упал верблюд Бальтазара. Все было, как и с первым верблюдом. Пришлось и Бальтазару расстаться со своими амфорами…
Приходит черед верблюда Гаспара. И третий маг жертвует коробами с миром, чтобы поднять верблюда и заставить идти вперед…
76. Мучительный путь продолжается. Пустыня иссушена, прожжена солнцем.
Мельхиор остановился и обвел взглядом пустыню. Говорит сам с собой: