Чтение онлайн

– Скажите, доктор, месье Фуасса курил?

– Вы шутите? В его-то состоянии?

– Спасибо, доктор, это все, что я хотел знать. Я подхожу к изголовью Фуасса, которого снова уложили и который тихо плачет в свою подушку, одуревший от укола и событий. Бесцеремонно присаживаюсь на кровать.

– Месье Фуасса. У вас был кто-то, когда пришли мы, Пино и я. Кто-то, кто не собирался от вас прятаться, потому что он курил и смотрел телевизор в нижней комнате. Я вас прошу немедленно назвать его!

Я изъяснялся вежливо, но непреклонно. Если бы я был на его месте, я бы не старался хитрить, будучи уже умельцем. Он смотрит на меня с жалобной наивностью.

– Я уверяю вас, господин комиссар, никого не было. Я дремал, слышал телевизор... Никого, могу поклясться!

– Надеюсь, вы говорите правду. Не забудьте, что речь идет об убийстве.

Я покидаю его, чтобы присоединиться к ребятам из криминальной полиции, только что наводнивших хижину. Рекомендую им, в частности, изучить отпечатки вокруг телевизора и смываюсь, прикрытый с фланга Преподобным. Не люблю вести расследование в присутствии коллег. Это как любовь: заниматься в одиночестве или среди друзей.

Назавтра, после ночи, проведенной под девизом "просыпаюсь в шесть часов, где резинка от трусов?", я рулю в бюрологу, соответственно одетый. Время пнуть Берюрье. Щебечут пташки, мышки мне делают глазки, мотор "МГ" работает ровно. Тем не менее я обещаю себе, что, не далее как намедни, расколочу копилку, чтобы купить "ягуар". Давай скорей! Таков был лозунг покладистой подружки, и я присвоил себе – и лозунг, и подружку.

Манье ждет в кабинете, почитывая бульварную сплетницу и жуя булочку. Обе свежие.

– Скажите, господин комиссар, – мурлычит рыжастик, – дело вроде бы продвигается?

Он показывает газетенку. Там, на развороте можно видеть воскрессонскую обитель Фуасса и в углу, в овале, жиртрест мадам Ренар. Клише было оттиснуто добрый десяток лет назад, на нем у компаньонки (которая лишила нас своей компании столь ужасным образом) меньше отвислых щек, усов, и ханженский вид боа под баобабом.

– Неслыханно, правда? – произношу я с таким видом, чтобы только что-то сказать. Это позволяет мне выразить заинтересованность, но не показывать моего участия. – Ну, так что, – продолжаю я, – вы нашли что-нибудь, старина?

– А это вам решать, господин комиссар, – ответствует таинственно дорогой Манье.

Он вынимает из конверта семь банкнотов по десять тысяч, которые я ему вручил.

– От вашего ответа зависит значимость моих наблюдений, господин комиссар. Когда вам передали эти банкноты, они были проколоты?

– Нет, – говорю я. – Они были в конверте.

– И их взяли, как вы сообщили, из разных посылок?

– Это Пинюш сообщил.

Манье наклоняется над моим столом. Его взлохмаченная рыжая шевелюра похожа на костер.

Он раскладывает банкноты, как игральные карты.

– Из семи бумажек на трех только по одному булавочному проколу, вы видите?

Концом разрезального ножа он показывает две маленькие дырочки – следы проколов.

– Ну и что? – я пока не понимаю.

– Я исследовал купюры под микроскопом: два прокола на этих трех бумажках сделаны одной и той же булавкой, это означает, что их прокололи вместе и в одно время, понятно? Следовательно, они из одной пачки.

Я присвистываю как истинный ценитель.

– И это не все, – продолжает Манье, – на двух из четырех оставшихся купюр, которые проколоты во многих местах, есть те же проколы, что на первых трех.

Он показывает мне соответствующие дырочки.

– Вот они. Могу показать под микроскопом: полное соответствие краев.

– Я вам верю, старина, я вам верю. Дорогой Сан-А подпирает подбородок, демонстрируя сомнение.

– Стало быть, папаша Фуасса соврал, говоря, что взял купюры из семи разных пакетов?

– Похоже на то.

Не говоря ни слова, я снимаю трубку треплофона и вызываю Пино. Старый матрасник на проводе, собственной персоной. Он сообщает мне, что только что принял первую утреннюю рюмку мускателя и интересуется, который сейчас час в Сен-Клу. Поскольку уважаемый живет в Венсенне, то можно понять его стремление к точности.

– Скажи-ка, Дорогое Сокровище, это ты выбирал образцы купюр из пачек?

– Нет, я попросил Фуасса, и он их принес.

– Они были сколоты вместе?

– Нет, они лежали в конверте, который ты получил-с в собственные-с руки.

На меня снизошло озарение.

– В общем и целом, мой оккультист, ты никогда так и в глаза не видел эти четырнадцать миллионов?

Молчание рахитика, измеряющее всю глубину моего замечания и его недомыслия.

– Верно, – признает он по прошествии интенсивного отупления. – Ты верно излагаешь: вообще-то, я их никогда не видел! Он мне показывал обертки, купюры, но все вместе – нет!

– А сейчас ты уже рискуешь так и не полюбоваться ими, милое старое отребье, потому что их украли. Загляни до обеда, побеседуем...

Я отключаюсь, пока он пытается рассказать о варикозных язвах соседского сапожника.

Треплофон – это предатель. Как только вы начинаете им пользоваться, он спускает с вас шкуру. Едва я положил трубку, он начал наигрывать "возьми меня скорее, милый, мне так плохо без твоего... уха". Я внимаю призывы. Голос с овернским акцентом сообщает мне, что он из кафушки снизу.

Я осведомляюсь снизу от чего, ибо на нижнем этаже Большой Хижины нет никакой кафушки. Голос, становясь гнусно-овернским, сообщает, что заведение расположено под апартаментами Берюрье. Он добавляет, что помощник инспектора Берюрье хотел бы срочно меня увидеть по поводу преступления этой ночи. Удивление мое прямо-таки турецкое, настолько оно истинно-правоверное. Оно могло быть, по крайней мере, каркающим, потому что оно пр-равовер-рное, а может быть квакающим, ибо без овернского "р" оно становится п-а-а-в-е-ным. Что может сообщить его великое Толстячество по поводу дела мадам Ренар? Я решаю, что лучший способ утолить любопытство – поехать повидать Толстителя. Благодарю Манье и советую ему делать, как тот негр, то есть продолжать. Он заверяет, что теперь займется обертками.