Волки
Шрифт:
«Человек, вылезавший ночью из окна. Икс».
Черты Икса выступают из мрака
Иван Александрович Келелейкин был человек грамотный, трезвый и рассудительный, но несколько, может быть, тугодум, робковат в тех случаях, когда приходилось действовать решительно. У него всегда и речь была тихая, ровная, сдержанная, без крика, даже без заметного повышения голоса. «Иван Александрыч не говорит – читает!» – посмеивались за его спиной, но беззлобно, уважительно. Действительно, кажется, полети вся земля вверх тормашками, – и тут Келелейкин не заспешит. «Так, – скажет глуховатым своим баском, – давайте-ка, ребятушки, не лотошите, сядем-ка да обдумаем, как бы это нам за что половчей уцепиться…»
А вот тут – подите: смешался. Полные сутки не миновали – второй раз стучится в двери прокуратуры.
– Ко мне? – удивился Баранников.
– Так точно, – с какой-то немного виноватой улыбкой тихо, сдержанно ответил Иван Александрович. – Извиняюсь, что лезу с беспокойством, но желательно поконсультироваться…
Келелейкин мялся, поглядывая на Костю.
– Ничего, не смущайтесь, – подбодрил его Баранников. – Это наш работник, абсолютно в курсе дела…
Келелейкин поник скорбно.
– В том-то и суть, товарищ следователь, – вздохнул он, – что вы и сами не в полном, как бы выразиться, курсе…
– То есть?
– В жалобе на гражданку Чунихину, какую я вам вчерашний день подал, – совсем умирающим голосом проговорил Келелейкин, – есть, как бы это сказать… не полная доскональность, что ли…
– Вы хотите взять обратно вашу жалобу? – спросил Баранников.
– Ни боже мой… Но долгом считаю дополнить… чтобы, так сказать, беспристрастно… – Келелейкин вспотел даже, помахал перед лицом форменной железнодорожной фуражкой. – Дело в том, что я сам, как бы это выразиться… ну, сам, знаете, произвел расправу над Чунихиной… Ну, в общем сказать, маленько потрепал ее, коротко говоря…
– Ах, вон что! – едва удерживаясь от улыбки, протянул Баранников. – То есть, вы считаете, что, сигнализируя правосудию на противозаконные действия гражданки Чунихиной, вы и сами…
– Вот, вот! – обрадованно перебил Келелейкин. – В том-то и дело, что вот именно, тово… сами! Почему и желательно поконсультироваться: не выйдет ли так, извиняюсь, что суд, справедливо наказав Чунихину, и мне на старости лет припечатает этакое что-нибудь, ну… за хулиганство или как там, согласно статье закона…
– М-м… – невнятно промычал Баранников, косясь на Костю и незаметно подмигивая ему. – Действительно… Но думаю, что суд учтет и ваше состояние в тот момент, и вот это чистосердечное признание в содеянном по горячности… Ничего, Иван Александрыч, – бодро закончил он, – идите, работайте спокойно. Заверяю вас, что то, чего вы опасаетесь, не случится.
– Ну, покорнейше вас благодарю! – растроганно сказал Келелейкин. – А то, знаете, на старости лет… Всю жизнь ни в чем этаком не замечен, ни одного взыскания – и вдруг вот тебе…
– Ничего, ничего! – совсем благодушно, приветливо улыбаясь, сказал Баранников. – Обещаю вам, что на вашу репутацию не ляжет ни единого пятнышка… Пожалуйста, можете идти, – кивнул он, принимаясь за какие-то бумаги.
Но Келелейкин не уходил, медлил, теребил в руках фуражку.
– Вы что-нибудь еще хотите сказать? – догадался Баранников.
– Да вот, знаете… – Голос Ивана Александровича понизился почти до шепота. – Дело, знаете, такое… Уж вы извините меня великодушно, но… я ведь и по тому делу…
– По какому – тому? – Глаза Баранникова вспыхнули так неожиданно, мгновенно, как неожиданно вспыхивают вечером фонари уличного освещения.
– Да вот насчет Афанасия Трифоныча… – прошептал Келелейкин. – Я тогда говорил…
– Так что? Вы говорили, что кто-то вылезал из окна мязинского дома. Так?
– Так-то так, – Келелейкин, видимо, испытывал страшные душевные терзания, – да вроде бы и не совсем так… Вы меня тогда спрашивали: а какой он? А я сказал, что будто его не разглядел… А ведь я… разглядел…
Баранников весь напрягся, вытянулся вперед, как скульптурная композиция, известная под названием «К звездам».
И даже Костя, как бы предвкушая услышать нечто значительное и даже, может быть, решающее все дело, замер, затаил дыхание и крепко сжал в кулаки сразу вдруг вспотевшие пальцы.
– Точно видел, – медленно, раздельно, словно через силу, промолвил Келелейкин. – И прошел он мимо меня прямо вот этак, рядом, плечо к плечу…
– И вы, таким образом, хорошо его рассмотрели? – подскочил Баранников.
– Очень даже хорошо. Роста вроде бы среднего, пожилой мужчина…
– Лицо! Лицо! – простонал Баранников. – Оно вам знакомо? Из местных кто-нибудь?
– Никак нет, не из местных… Но очень даже замечательное лицо – весь черный, прямо сказать, жуковой… И волосней, знаете, зарос – ужас! Как, значит, ширнул на меня этак глазищами, так, честно говорю, душа в пятки ушла. Страшон! Не приведи господь, как страшон!
– А что на голове? – встрепенулся Костя неожиданно. – На голове что – не заметили?
– Да, признаться, не присматривался, но, вспоминаю, вроде бы кепка, что ли… этакая, знаете, лопушком, набочок…
– Так что же вы сразу не сказали? – с досадой крикнул Баранников. – На первом же допросе, сразу – тогда, утром?
– Оробел. – еле выдавил из себя Келелейкин. – Совестно признаться, товарищ следователь, а оробел… Убьет, думаю себе, такой негодяй – и будь здоров! Места наши глухие, хожу в ночную смену… Простите великодушно… Оробел!
Откинувшись на спинку стула, Баранников переводил взгляд с Келелейкина на Костю. Первый сидел, виновато понурившись, проникнувшись, как видно, запоздалым раскаянием, презрением к своей трусости, второй – вытянув на середину кабинета несуразно длинные ноги, блаженно и даже несколько глуповато улыбаясь, словно вдруг увидел ясно такое, что, кроме него, никто не видит…