Волки
Шрифт:
Разгорячённый после обустройства лагеря, он снял и кинул на еловые лапы меховую безрукавку.
Тармисара вздрогнула, и, как ему показалось, с ужасом поглядела на тёмный мех. Его основательно притрусило снегом, и сейчас он таял возле костра, блестел мокрыми капельками во мраке.
Дардиолай сел рядом, но не вплотную. Безрукавка оказалась между ними. Тармисара как-то странно смотрела на неё, а потом несмело прикоснулась к мокрому меху. И тут же руку отдёрнула. Вздрогнула.
— Ты чего? — удивился Дардиолай, — бери, надень. Холодно же.
— А тебе?
Это были вторые её слова после встречи. А первые — какое-то робкое: «Здравствуй», в ответ на его приветствие.
«Здравствуй, солнце».
Вот и увиделись. Впервые за долгие месяцы.
А, нет, не впервые.
«Ничего не бойся. Ничему не удивляйся».
Он вспомнил, как смотрел на неё там, в кастелле. Завороженно, едва не позабыв о деле. Как она смотрела…
Она впервые видела его таким.
При встрече им некогда было обниматься. Он сразу поспешил помогать женщинам.
«Здравствуй, солнце».
— Мне не холодно, ты же знаешь.
Она кивнула. Как-то странно, будто неуверенно.
Он не понимал, что с ней происходит. Она оцепенела, будто косуля, которая видит охотника с луком, но, почему-то, не бежит, хотя знает, что на неё смотрит смерть.
Что же так её напугало?
Он помнил, как кричал ей: «Беги!» Да только не суждено человеку различить слов в волчьем рыке, а он о том и не задумывался. Едва ли вообще это понимал.
Тармисара несмело спросила:
— Совсем холода не чувствуешь?
— Бывает и мёрзну, не без этого, — ответил ей Дардиолай, — но не так, чтобы сильно. Мне, скорее, сложно понять, каково тебе, когда согреться не можешь.
Чуть не сказал: «Каково вам, людям».
— Ты давай, надень, не бойся, это не моя шкура, это лиса. Только черно-бурая. Я тебе и рукавицы дам, и безрукавку. Я всякого притащил. Человек на пять должно хватить, у вас-то совсем с вещами туго.
Он попытался пошутить, чтобы сгладить неловкость. Но вышло плохо. Не до шуток сейчас.
Когда пришли на Когайонон, он и вовсе с ней не виделся больше. Все были заняты делом, новую жизнь свою обустраивали. Новые землянки копали с помощью тех, кто тут уже обжился. А он… слонялся вокруг. Пытался пристать к какой-то работе, да всё невпопад.
И вот теперь стоял на ветру, едва не голый и смотрел на её новый дом. Войти? Не ко времени будет. Там и малые дети спят. Дайна…
«Она не твоя».
— Дардиолай!
Он обернулся. Снова Реметалк, да не один. Вместе с Девнетом и Зайксой. Братьями.
Они обнялись, похлопали друг друга по плечам. Вновь посетовали на помятость Збела и подивились странному поведению Залдаса.
Девнет и Зайкса тоже не понимали, что нашло на отца. С ними он говорил куда меньше, чем с любимым сыном. Эти парни были послабее той четвёрки, что он отправил с Тзиром Скретой. Зайкса совсем молодой, чуть за двадцать. Братья подшучивали над ним часто. Имя, не очень подходящее для волка у него. Девнет постарше, но в полнолуние оба не в силах противиться зову Владычицы. А раз так, то по мнению Залдаса они — не воины. Нянькаться с ними надо ещё лет десять, пока не проснутся.
— Мы тебе всё подготовим к завтрему, — пообещал Девнет.
— Ага, всю зброю в лучшем виде, — поддакнул Зайкса, — и пару лошадок.
Ишь ты, у них и лошади тут есть. А бабы, убиваясь, больных на волокушах сюда тащат.
— Ты бы отдохнул пока, — посоветовал Реметалк.
— Да где же? — спросил Дардиолай.
Он крышей над головой даже не озаботился. Вот ведь растяпа.
— Я провожу, — сказал Девнет, — у нас тут есть.
Всё у них есть.
Реметалк посмотрел на Зайксу и как-то загадочно мотнул головой.
— Ты сбегай там.
Тот кивнул.
Дардиолая они привели в землянку, сработанную куда добротнее прочих. Внутри была постель. На неё навалены шкуры. Много. И можно было встать во весь рост. Все швы меж брёвен тщательно проконопачены. И даже треножник с горячими углями стоял. Ничего себе. Девнет и лучину запалил.
Хоромы царские.
— Ты отдыхай, брат. Дорога-то дальняя.
Он остался один. Разделся догола. В кои-то веки можно себе позволить так поспать, а то едва не запаршивел совсем по оврагам-то.
Залез под шкуры. Блаженно потянулся.
Хор-р-рошо!
А Тармисара сейчас в тесной норе с девочкой ютятся. И баню им никто не предложил.
— Ну и сволочь же ты, Збел, — прошептал он еле слышно.
Вылезать из постели уже категорически не хотелось.
— Да, порядочная сволочь…
Скрипнула дверь. Он повернул голову.
На пороге стояла Тармисара.
«Ты сбегай там».
Вот же… мерзавцы.
Она куталась в плащ. Он сел в постели. Не сказав ни слова, смотрел на неё. Она тоже молчала. Оглядывалась по сторонам.
— Предупреждал твой отец, что свяжешься с «этим безродным бродягой» — окажешься с ним в убогой хижине, — проговорил Дардиолай, — так и вышло.
— Бывает хуже, — ответила она.
Да, у неё сейчас куда хуже. Он прикусил губу.
— Для такого, как ты, должно быть неважно. То есть, ты не такой, как все, для тебя безразлично то, чего другие всеми силами добиваются. Одним нужно богатство, золото, земли, а тебе даже жизни не жалко, всё другим отдашь.
Тармисара хотела ещё что-то добавить, но не стала. Мялась, сжимая в руке края плаща, который только её пальцами и держался на плечах.