Чтение онлайн

Сейчас апрель, правда, самое начало, ни туда ни сюда — вот я и выбрала нечто среднее. Ощущая, что джинсы застегнулись с некоторым трудом. Вчера застегивались нормально, никаких сложностей я не заметила — а вот сегодня после этих чертовых весов сразу стала мнительной.

Но я себя успокоила тут же. Себя надо любить и уж если заниматься самокритикой, то редко и по минимуму. И ни в коем случае не утром. Потому что впереди длинный день и ни к чему начинать его с невеселых мыслей. И куда лучше забыть о весах и выпить традиционную вторую чашку кофе в теплой приятной обстановке. Первая нужна, чтобы проснуться, а вторую я всегда пью перед выходом, этакий посошок на дорожку. От которого получаю удовольствие, а заодно вспоминаю, не забыла ли что в процессе сборов и что предстоит сегодня сделать, кому позвонить, куда съездить. Память у меня в этом плане совсем не девичья, да и записная книжка имеется — но всегда есть шанс, что за кофе появится в голове умная мысль.

А вот сейчас была пустота. И потому я просто наслаждалась кофе с пятой уже за сегодня сигаретой, задумчиво оглядывая спальню — пить по утрам кофе я предпочитаю здесь, ем в гостиной, а кухню использую только для приготовления пищи. И любовалась флаконом моих любимых духов — от Готье, абсолютно феноменального, на мой взгляд, дизайнера. Для вещей его, чересчур ярких, смелых и даже эпатажных, я слишком небогата, консервативна и уже немолода — а вот туалетная вода и духи подходят мне идеально. Может, потому, что прячутся во флаконе, выполненном в форме нехуденького женского тела, напоминающего мое собственное. А может, потому, что запах их столь же отвратителен, как я сама, — и сразу оповещает мир, что охотник за падалью вышел на тропу войны.

Это, может, резко — насчет охотника за падалью, — но ведь я же любя. Да к тому же как себя еще называть, если я живу сенсациями и скандалами, расследованиями и разоб-. лачениями? Наживаясь — весьма условно, с учетом небольтой по нынешним журналистским меркам зарплаты — на чужих бедах.

Когда-то работа в газете была для меня чем-то совсем иным — я благодаря ей мир познавала с самых разных сторон, боролась за справедливость и удовлетворяла собственное тщеславие. А после лет так пяти — семи работы поняла в какой-то момент, что ничего нового я уже не увижу. И еще поняла, что тщеславие полностью удовлетворено — когда видишь в тысячный раз собственную фамилию под статьей, это не то что не радует, но даже утомляет. И еще поняла, что бороться за правду с газетных полос почти бесполезно — потому что это раньше к газете прислушивались, одной статьей можно было чиновника снять, или помочь нуждающемуся в помощи, или реабилитировать гонимого, оклеветанного или по ошибке осужденного. Но потом на газету стало всем плевать — а к тому же слишком много их развелось, газет, и слишком много непрофессиональных и ангажированных, так сказать, журналистов.

Так что лично я работаю в газете просто по привычке. И еще потому, что больше никем быть не могу. Я как этакий солдат удачи, который уже доказал все себе и другим и столько воевал, что ему ни деньги не интересны, ни цели, ради которых он воюет, — но ничего другого, кроме как воевать, он не умеет. И свобода опять же, свежий воздух, не надо каждый день в офис ходить в строгом костюме и терпеть над собой начальство. А то, что порой пули свистят и в случае ошибки можно дорого за нее заплатить, — так это издержки профессии.

Так что я своего рода солдат удачи. Или — неудачи. Потому что удача моя — это неудача для всех остальных. И для тех, про кого я написала, и для тех, кто их окружает. И для читателей отчасти тоже, потому что они убеждаются в очередной раз, что жизнь полна дерьма, а кругом не правда и несправедливость, продажность и беззаконие.

Но я тут ни при чем. Мое дело — воевать. Вот я и воюю…

— Теть Галь, мне два двойных…

Теть Галь, бесформенная невысокая тетка без возраста, фамилии и отчества, в этом здании, кажется, с самого момента его постройки. По крайней мере когда я сюда пришла в 87-м, она тут уже была — и толкущийся в буфете народ фамильярно звал ее теть Галь.

Правда, судя по татуировке, периодически вылезающей из-под рукава условно белого халата, какой-то период своей жизни теть Галь провела вне буфета, а именно в местах не столь отдаленных. Я так думаю, тоже в общепите работала и за Профессиональные прегрешения и попала. Тогда, при коммунизме, выгодней торговли да общественного питания занятия не было — ну и риск соответственно имелся приличный.

Через пару-тройку лет после начала журналистской карьеры, когда я натуральным стервятником стала, мелькала у меня мысль ее разговорить и сделать интересный материал — может, напоить даже, чтобы сведения нужные вытянуть, она, судя по лицу, не прочь поддать. Но забыла почему-то, а когда снова вспомнила, тема утратила актуальность. Когда бандит стал героем книг и фильмов, когда страну разворовывают почти открыто, кому интересны откровения некогда попавшейся на обвесе или мелких хищениях колбасы буфетчицы?

Теть Галь доведенными до автоматизма движениями заряжала кофеварку. Я не подозрительная, но порой вкус у кофе даже двойной крепости бывает слабоват — и мне казалось не раз, что она использует одну закладку дважды, выгадывая какие-то копейки. Но в любом случае ничего не увидишь — ловкость рук и никакого мошенничества.

Да и даже увидишь — что, сенсационную статью писать?Хотя, может, какая-нибудь «желтая» газетенка и напечатает — и то если тему соответствующим образом повернуть, заголовок дать насчет давления на прессу и ограничения свободы слова. Но я не настолько жадна, чтобы лишать гонорара специалистов по высосанным из пальца сенсациям, — да и дерьмовый вкус у кофе, приготовленного теть Галь, явление не столь частое. Может, совестно ей обманывать тех, кого сто лет знает.

— А ты чего, Юль, без пирожных-то сегодня — эклеры вон свежие, только привезли. И безе тоже…

Перед глазами встали весы, но я отмахнулась от них мысленно, грозя им страшными карами, а потом, запугав, предложила компромисс:

— Ну тогда еще и эклер — но один…

Пирожное и вправду оказалось свежим — а кофе крепким. Я, правда, совсем не есть и не пить сюда пришла, а по делу — но с делом своим не торопилась.

Получая удовольствие, а заодно расслабляя собеседника — специально приглашенного в буфет Женьку Алещенко из отдела экономики. Так таинственно приглашенного — потому что я его позвала не в наш редакционный бар, но в этот общий буфет, в котором пьют кофе и перекусывают обитатели всех расположенных на пяти этажах редакций. И потому что содержание нашего разговора пока оставалось для него неизвестным.

Эклер покрыт был крепкой шоколадной коркой — а крем внутри нежирный, прохладный. И я наслаждалась им спокойно, видя, что и Женька не торопится никуда — и, кажется, ждет, когда я аккуратно предложу ему заказуху. То есть интересующую кого-то из моих знакомых статью на экономическую тему, которую эти самые знакомые готовы проплатить.

— Жень, тут шеф вопросом одним интересовался, — начала наконец, глядя в симпатичное Женькино лицо — он приятный такой, хотя для меня слишком высокий и худой. — Насчет банкира, который умер. Улитин, кажется…

Я заметила это как бы между прочим, но Женька нервно передернулся. Я знала его давно уже — с самого его прихода в газету, то есть лет пять примерно — и потому и увидела, что он почему-то занервничал. Но списала все на его нежелание заниматься навязанной начальством темой, в то время как наверняка есть куча своих — тем более что свои темы по большей части проплачены.

Отдел экономики в этом плане место доходное — бизнесмен или банкир за свою рекламу или компромат на конкурента заплатит куда больше, чем, скажем, театральный режиссер за статью о новом спектакле или директор совхоза за материал о проблемах села. Есть, конечно, отделы и подоходное — те, что о шоу-бизнесе пишут и светской жизни, — но это уже другой разговор.