Володины братья
Шрифт:
— Об отце ее я плохо думаю, — виновато сказал Володя.
— О Прокопе? — переспросил Муравей. — Да это так и должно быть! О плохих людях и нельзя хорошо думать!
— А о ком надо хорошо думать?
— Обо всех! Пока не узнаешь, кто из них плохой. Как узнаешь, кто плохой, — так и думай о нем плохо. И при случае не давай спуску… Понял?
Володя кивнул. Хорошо было с этим Муравьем. Просто. Не одиноко.
— Хотя — скажу тебе по секрету — ты еще не совсем примерная личность! — сказал вдруг Муравей.
— Не совсем примерная? — переспросил Володя. — Почему?
— Потому что ты один, не спросясь, пошел в гости к дедушке…
Эти слова были неожиданностью для Володи. Он даже остановился. Уже видна была быстрая река в просветах между деревьями. Там торчали из бело-голубой воды разноцветные круглолобые камни, мокрые, в пене; вода билась о них, неустанно о чем-то говоря, но Володя ее сейчас совсем не слушал — он слушал Муравья…
— Ты поступил самовольно и необдуманно! — жестко продолжал Муравей. — Примерные личности — пионеры — так не поступают!
— Но ты же сам только что хвалил меня за это! — растерянно пробормотал Володя.
— И хвалил, и ругаю! — скрипуче крикнул Муравей. — Не понимаешь?
— Нет, — прошептал Володя.
— В твоем поступке есть и хорошие стороны и плохие! С какой стороны смотреть! То, что ты такой смелый и не побоялся выйти один в тайгу, — это хорошо! За это я тебя очинно даже ценю! — Муравей так и сказал: «очинно» — в точности как дед Мартемьян. — А то, что ты никому об этом не сказал, что ты посамовольничал, — это плохо! Ведь ты непременно заблудишься!
Последнее страшное слово Муравей произнес медленно, по слогам, тихим голосом. У Володи сердце сразу упало в живот от этого слова, ноги в коленках ослабли, и он, выпустив лапу Муравья, даже присел на чудом подвернувшийся камень… Володе показалось, что этот камень подвинулся под него со стороны… Но Володя не успел даже оценить это.
Все время, с того самого момента как он очутился в кругу муравьев, Володя чувствовал это непроизнесенное слово «заблудишься» и все время внутренне отмахивался от него. И вот это слово произнесено!
— Ну что ты так смотришь на меня? Не веришь? — усмехнулся Главный Муравей.
— Не заблужусь я, — громко произнес Володя. — Я… я только что вышел… И деревня тут недалеко! И иду я правильно! — Володя все это говорил громко, а в сердце ему тихо закрадывалось сомнение…
— Деревня, конечно, ближе, чем избушка на плесе! — сказал Муравей. — Но вряд ли теперь стоит вертаться.
— Как же мне быть?
— Ну, а как ты думаешь?
— Дойти надо! — убежденно сказал Володя. — До дедушки!
— Вот это правильно! — воскликнул Муравей.
— Ты мне поможешь, — сказал Володя. — Ты и твои муравьи…
— Это как сказать! — ехидно воскликнул Муравей. — Помочь-то мы тебе поможем, но дорогу не укажем!
— А как же я… ты же обещал!
— Я не говорил тебе, что укажу дорогу! Во-первых, потому, что мы ее сами не знаем! Мы там никогда не бывали, в верховье… Не наши это сферы влияния…
«Как по радио говорит!» — подумал Володя, хотя ему и вовсе все равно было, как Муравей говорит.
— А во-вторых, — продолжал Главный Муравей, — какая же ты примерная личность, если сам не дойдешь? Смех! Мы тебе, конечно, поможем! И еще кое-кто тебе поможет, — добавил он загадочно. — Но ты должен сам искать дорогу! Найдешь — тогда я тебя люблю! А нет — пеняй сам на себя! Тогда и жить тебе не стоит! Вот и все мое слово! Ясно?
— Ясно! — тихо сказал Володя.
— А теперь иди!
Володя встал. Он благодарно посмотрел на этого непонятного — и доброго и жестокого — Главного Муравья. Муравей тоже посмотрел на Володю: то есть на Володю смотрели сотни маленьких сиреневых мерцающих глаз, бесстрастных и холодных, с сотнями холодных отражений неба, тайги, деревьев…
— Дай-ка я тебя поцелую… на дорогу! — сказал Муравей и вдруг прикоснулся к Володиной щеке жесткими колючими челюстями.
И от этого поцелуя Володя проснулся!
Он проснулся и сразу схватился за щеку, ощутив под пальцами малюсенькую крошку — жесткого муравья. Володя смахнул муравья наземь и увидел, как тот перевернулся со спины на живот, встал на лапки и быстро побежал вперед, пропав под травинками.
Щека у Володи горела — это муравей его укусил. Или поцеловал… Не все ли равно, что здесь правда!
Река шумела в нескольких шагах от Володи, подмывая длинные корни березы, качавшиеся, как удочки, в потоке голубой воды — как будто береза ловила рыбу!
Вокруг было светло, и небо розовело. «То ли вечер… — подумал Володя, — нет, утро!» Он увидел, как в этот самый момент над острыми, черными, как сажа, кончиками елей на том берегу реки показалась ослепительно-расплавленная точка, и в разные стороны от нее брызнули длинные оранжевые спицы лучей; внизу — под черным лесом на той стороне реки — светился темно-лиловый песок пляжа, и горела бледная медь воды; расплавленная точка над лесом становилась все больше, наливалась тяжелой каплей, ослепляя вокруг себя небо, лес, берег, пока не выкатился родившийся шар, как золотое яичко, снесенное невидимой курицей! Сплюснутое сверху и снизу, золотое яичко мгновение сидело на обугленной кромке леса, сжигая его нестерпимым светом, и вдруг виден стал радужный хвост волшебной курицы: разноцветный хвост, опущенный книзу — на деревья, берег и речку…
Володя смотрел на это чудо как завороженный, пока солнце не оторвалось от кромки леса и не поплыло над миром. Тогда только Володя опустил ресницы и вздохнул… Начинался второй день его странствований.
Он сел в траве поудобнее и вытер лицо — щека горела, а на пальцах осталась осенняя паутина. И сажа от костра. Рядом с Володей на черной, обгоревшей земле лежала сухая сосна, которую он подтащил сюда вечером для костра. Середина сосны обуглилась, покрылась ровными полукругло-квадратными трещинами, белесая пленка золы обметала эти трещины и выпуклые квадраты между ними. По черно-белесому углю, совсем остывшему, смело бегали крохотные красные муравьи.