Волшебный город

Филипп Холдейн и его сестра жили в маленьком домике с красной крышей в маленьком городке. У них был маленький садик и маленький балкон, и маленькая конюшня с маленьким пони в ней, и маленькая тележка для пони, чтобы возить их; маленькая канарейка висела в маленькой клетке в маленьком эркере, и аккуратный маленький слуга держал все таким же ярким и чистым, как маленькая новая булавка.

У Филиппа не было никого, кроме сестры, а у нее не было никого, кроме Филиппа. Их родители умерли, и Хелен, которая была на двадцать лет старше Филиппа и на самом деле была его сводной сестрой, была единственной матерью, которую он когда-либо знал. И он никогда не завидовал другим мальчикам, их матерям, потому что Хелен была такой доброй, умной и милой. Она отдавала ему почти все свое время; она учила его всем урокам, которые он выучил; она играла с ним, изобретая самые замечательные новые игры и приключения. Так что каждое утро, просыпаясь, Филипп знал, что его ждет новый день, полный радостных и интересных событий. И так продолжалось до тех пор, пока Филиппу не исполнилось десять лет, и у него не было ни малейшего сомнения, что так будет продолжаться вечно. Начало переменам положил один день, когда они с Хелен отправились на пикник в лес, где был водопад. Назад их вез толстый старый пони. Он был так добр и спокоен, что Филиппу разрешили взять удила. Они ехали по последнему переулку перед поворотом, где стоял их дом, и Хелен сказала:

– Завтра прополем грядку с астрами и выпьем чаю в саду.

– Весело, – сказал Филипп, и они повернули за угол, где показались белые садовые ворота. Из них выходил человек, который не был одним из друзей, которых они оба знали. Он повернулся и пошел им навстречу. Хелен положила руку на поводья, хотя она всегда учила Филиппа так не делать, и пони остановился. Мужчина, который был, как выразился про себя Филипп "высоким и в твидовом костюме" прошел перед носом пони и встал рядом с колесом с той стороны, где сидела Хелен. Она пожала ему руку и спросила, – как поживаете?, – совершенно обычным тоном. Но после этого они стали перешептываться. Говорили шепотом! А Филипп знал, как невежливо говорить шепотом, потому что Хелен часто говорила ему об этом. Он услышал одно или два слова: "наконец-то", и "кончено", и "значит, сегодня вечером".

После этого Хелен сказала, – это мой брат Филипп. И мужчина пожал ему руку через Хелен, что опять же было не по этикету, и Филипп это знал, и сказал, – надеюсь, мы будем лучшими друзьями. Фил ответил, – приятно познакомиться, – но про себя он подумал: "Я не хочу с тобой дружить".

Потом мужчина снял шляпу и ушел, а Филипп с сестрой отправились домой. Она казалась какой-то другой, и его отправили спать чуть раньше обычного, но он долго не мог заснуть, потому что услышал звонок в парадную дверь, а потом мужской голос и голос Хелен, которые все говорили и говорили в маленькой гостиной под комнатой, служившей ему спальней. Наконец он заснул, а когда проснулся утром, шел дождь, и небо было серым и несчастным. Он потерял запонку на воротнике, порвал чулок, когда натягивал его, прищемил дверью палец и уронил зубную кружку, в которой тоже была вода, и кружка разбилась, и вода попала ему в сапоги. Знаешь, бывают такие утра, когда все происходит именно так. Это было одно из них.

Потом он спустился к завтраку, который казался не таким вкусным, как обычно. Конечно, он опоздал. Беконный жир посерел от ожидания, сказала Хелен веселым голосом, который всегда говорил все, что ему больше всего нравилось слышать. Но Филипп не улыбнулся. Утро было не из тех, чтобы улыбаться, и серый дождь барабанил в окно.

– Чай в саду откладывается на неопределенное время, а для уроков слишком сыро, – сказала Хелен после завтрака.

Это была одна из ее очаровательных идей, что сырые дни не должны ухудшаться уроками.

– Что будем делать? – спросила она, – поговорим об острове? Сделаем еще одну карту? И поставим все сады, фонтаны и качели?

Остров был их любимой игрой. Они представляли, что где-то в теплых морях, где растут пальмы и радужные пески, есть остров – их собственный остров, украшенный их фантазией всем, что им нравится и чего они хотят, и Филипп никогда не уставал говорить об этом. Временами он почти верил, что остров существует на самом деле. Он был королем острова, а Хелен – королевой, и никого другого на него не пускали. Только их двоих.

Но в это утро даже мысль об острове не могла его очаровать. Филипп отошел к окну и уныло посмотрел на мокрую лужайку, на мокрые деревья лабурнума и на ряд дождевых капель, жирно свисающих с железных ворот.

– В чем дело, малыш? – спросила Хелен. – Только не говори мне, что у тебя будет ужасная корь, или раскаленная скарлатина, или шумный коклюш.

Она подошла и положила руку ему на лоб.

– Да ты просто горячий, мальчик моего сердца. Скажи сестре, в чем дело?

– Это ты мне скажи,– медленно произнес Филипп.

– Что мне тебе сказать, малыш?

– Ты считаешь, что я должен переносить это в одиночку, как в книгах, и быть благородным и все такое. Но ты должна сказать мне; ты обещала, что у тебя никогда не будет от меня секретов, Хелен, ты это знаешь.

Хелен обняла его и ничего не сказала. И из ее молчания он сделал самые отчаянные и мучительные выводы. Молчание продолжалось. Дождь журчал в водопроводной трубе и капал на плющ. Канарейка в зеленой клетке, висевшей на окне, склонила голову набок и, выщипнув семечко, бросила его Филиппу в лицо, а затем вызывающе защебетала. Но сестра ничего не сказала.

– Не надо, – вдруг сказал Филипп, – не надо мне ничего говорить, скажи прямо.

– Сказать тебе что? – повторила она.

– В чем дело? – спросил он. – Я знаю, как происходят эти непредвиденные несчастья. Всегда кто-нибудь приходит, и тогда все в семье рушится.

– Ты о чем? – спросила она.

– Несчастье, – задыхаясь, проговорил Филипп. – О, Хелен, я не ребенок. Скажи мне! Неужели мы потеряли наши деньги в лопнувшем банке? Или хозяин собирается приставить приставов к нашей мебели? Или нас будут ложно обвинять в подделке документов или в том, что мы грабители?

Все книги, которые Филипп когда-либо читал, работали вместе в его уме, чтобы произвести эти печальные предположения. Хелен рассмеялась и тут же почувствовала, как брат резко высвободился из ее объятий.

– Нет, нет, мой малыш, дорогой, – поспешила сказать она. – Ничего ужасного не случилось.

– Тогда в чем дело? – спросил он с нарастающим нетерпением, которое, казалось, грызло его изнутри, как волк.

– Я не хотела рассказывать тебе все в такой спешке, – сказала она с тревогой, – но ты не волнуйся, мой мальчик. Это то, что делает меня очень счастливой. Я надеюсь, что и тебя тоже.

Он повернулся в ее объятиях и посмотрел на нее с внезапным восторгом.

– О, Хелен, дорогая, я знаю! Кто—то оставил тебе сто тысяч фунтов в год, кто-то, для кого ты когда-то открыла дверцу вагона, – и теперь у меня есть собственный пони. Я могу взять пони?

– Да, – медленно проговорила Хелен, – ты можешь взять пони, но мне никто ничего не оставил. Послушай, малыш, – быстро добавила она, – не задавай больше никаких вопросов. Я тебе скажу. Когда я была совсем маленькой, как ты, у меня был милый друг, с которым я играла целыми днями, а когда мы выросли, мы все еще были друзьями. Он жил совсем рядом с нами. А потом женился на другой. А потом его жена умерла. И теперь он хочет, чтобы я вышла за него замуж. И у него много лошадей, красивый дом и парк, – добавила она.