Чтение онлайн

На палубе путешественников встретил голый мальчик с колчаном и луком за спиной.

– - Это Эрот, мой старший братик по матери, - представил его Эней.

– - Младший?
– переспросил Парис.

Эней улыбнулся.

– - Нет, старший, - ответил он.
– Он всегда таким был. Не взрослеет почему-то. А так он меня намного старше. Зачем-то увязался с нами. Ну, ничего - с ним веселее.

У Энея была странная семья.

– - А твой папа царь?
– спросил его Парис.

– - Нет, - ответил Эней, - он пастух, хоть и из царского рода.

– - Понимаю. У меня такая же история вышла.

– - Нет, у тебя другое дело. Папа, конечно, мог бы стать царём, если бы скрыл, что у него было с мамой. А он не скрыл, вот Зевс его и наказал. Ну, это ничего. Мне больше нравится быть сыном Афродиты, чем сыном царя.

Пока они это говорили, корабль отчалил, гребцы налегли на вёсла, и герои помчались в Спарту, навстречу своей судьбе.

Между тем царь Приам закончил завтрак. Лицо его снова омрачилось. Он встал и неохотно направился в тронный зал.

– - Агелая привели?
– спросил он у слуги.

– - Уже ждёт.

– - А этот?

– - Уже там.

Приам тяжело вздохнул.

– - Это хорошо, что там.

Усевшись на троне, он велел позвать своего главного пастуха Агелая.

Войдя, тот поклонился царю и стоявшему возле трона богу Аполлону. Царь ответил лёгким движением век, а бог, постояв секунду неподвижно, вдруг сам поклонился с такой издевательской учтивостью, что пастуху стало не по себе. Он вопросительно посмотрел на царя, не понимая, что это Аполлону вздумалось над ним смеяться, но Приам только ещё больше помрачнел.

– - Значит, Агелай, Парис у тебя стада пас?
– произнёс он.
– А теперь, значит, не пасёт. А вместо него у тебя, значит, никого, нет. Людей, то есть, тебе не хватает.

– - Не хватает, - подтвердил Агелай.
– Время сейчас мирное, в плен никого не берут, потому хороших рабов не достать, а плохим царское стадо не доверишь. Преступникам каким-нибудь осуждённым.

– - Зря ты так об осуждённых, - неожиданно возразил Приам.
– Ты же их всех не знаешь. Может быть, им надо честным трудом искупить свою вину перед обществом, чтобы вернуться на свободу незапятнанным, с чистой совестью.

Агелай удивлённо посмотрел на царя, а тот отвёл взгляд, будто сам устыдился своих высокопарных слов. Приам собрался с мыслями и сказал:

– - Есть у меня, Агелай, для тебя работник. Хороший, умелый. Оступился. С каждым бывает. Но это не нашего ума дело. Наше дело вернуть его обществу таким же непорочным, каким мы его всегда знали. Дать ему, то есть, возможность добросовестным трудом восстановить своё честное имя.

Агелай посмотрел на него вопросительно. Приам кивнул на Аполлона, Агелай тоже перевёл взгляд на бога. Аполлон же продолжал стоять неподвижно, лицо его ничего не выражало кроме неизменной гордости и божественного достоинства.

– - Вот, - сказал Приам, помолчав.
– Фебом зовут. Раб наш.

От богохульственных слов царя у Агелая всё внутри сжалось. Не дождавшись божественного гнева, он подумал было, что это шутка, и попытался засмеяться, но царь и бог смотрели на него совершенно серьёзно.

– - Как же это?
– пробормотал он, озираясь, глядя то на одного, то на другого.
– Вы что, стада у меня пасти будете?

– - Как прикажешь, хозяин, - ответил Аполлон с таким высокомерием в голосе, что не только пастуха, но и царя передёрнуло.

– - Хорошо, - сказал Приам.
– Прошу проследовать к месту работы.

Аполлон низко поклонился и вышел, гордо подняв голову, а Приам знаком приказал Агелаю остаться, подозвал его поближе и тихо сказал:

– - Есть указание, - царь взглядом указал наверх, - содержать его в таких же условиях, что и всех остальных. Жертв не приносить. И обращаться как с рабом. Как с обычным рабом, то есть. Очень строгое указание. Понимаешь?

– - Понимаю, - пролепетал Агелай.
– Это я ко всем рабам на вы обращаюсь. У нас в семье обычай такой.

– - Ну, как знаешь, - сказал Приам.
– Я тебя предупредил.

Кифара и свирель

"Царь не может простить мне истории с Парисом", - каждый раз думал главный пастух Агелай, отправляя на пастбище своего нового раба - бога Аполлона. И действительно, как командовать тем, кого обижать смертельно опасно? А будешь с ним слишком ласков - прогневаешь того, кто его наказал. Хорошо ещё, что Аполлон, хоть и был надменен как десять богов, вёл себя тихо, указаниям не противился и поручения выполнял. Работа давалась ему легко: животные слушались его беспрекословно, коровы рожали двойни, волки боялись его больше смерти, а трава на пастбище росла быстрее, чем её съедали. Божественному пастуху ничего не приходилось делать. Он весь день сидел под тем самым деревом, где когда-то его предшественник Парис отдал Афродите призовое яблоко, и лениво перебирал струны кифары.

Иногда его навещали музы и танцевали на поляне, а однажды, открыв глаза после особенно удачного музыкального пассажа, он увидел Афину, которая, сложив ладони перед собой, умиленно его слушала. "Я случайно проходила мимо и услышала, как ты играешь. Это так божественно!"

Аполлон слегка наклонил голову в знак благодарности. Афина смущённо помолчала, но, увидев, что дальше говорить снова придётся ей же, продолжила: "Смотри, что я сейчас нашла тут, за деревом".

Она достала из-за пазухи свирель, и, приложив её к губам, издала несколько совсем не божественных звуков. Аполлон усмехнулся, а она, не понимая, что насмешило Аполлона, попыталась было снова что-то сыграть, но тут взгляд её упал на гладкую поверхность протекавшего рядом ручейка, и она увидела отражение своего и так не очень красивого лица с раздутыми щеками и выпученными глазами. Мысль о том, что она сейчас предстала перед Аполлоном с такой смешной физиономией, причём именно когда завела с ним серьёзный разговор об искусстве, привела Афину в такой ужас, что она поспешно отдёрнула свирель от губ и сказала: "Отвратительный инструмент!"

Из ближайших кустов раздался нахальный, грубый смех. Кусты затрещали и из них, пошатываясь, вылезло мерзкое пьяное существо. Это был сатир Марсий. Был он точно таким, каким положено быть сатиру: козлоногий, рогатый, пьяный, бескультурный, наглый, грубый, вонючий. Воспитание у него отсутствовало совсем, ему было всё равно, разговаривал ли он со смертными или с богами - в обоих случаях он был одинаково бестактен.

"Запомни, барышня, не бывает отвратительных инструментов!
– гнусным козлиным голосом заблеял он.
– Отвратительные музыканты - они, да, бывают".