Чтение онлайн

Теренция шла очень скоро. Чтобы не отстать от нее, я также усилил шаги. Раза два или три мне казалось, что я подхожу к ней слишком близко. Тогда я приостанавливался на минуту, чтобы она меня не заметила. Так дошел я до большой дороги. Там царствовал такой мрак от густых ветвей деревьев, что я не мог рассмотреть, в какую сторону пошла молодая девушка, хотя глядел и направо и налево.

Я наклонился к земле и стал прислушиваться: все было тихо. Наконец, на тропинке по другой стороне дороги мне послышался тот же шум и треск ветвей. Я бросился туда и дошел до другой дороги, которая привела меня к ручью. Тут только мне пришло в голову, что я потерял след Теренции. Ручей был широк и вязок. Я перешел его вброд, глубоко ступая в воду, но на другой стороне не мог найти ни малейших следов дорожки. Нет ничего обманчивее лесных тропинок: в одном месте деревья расположатся так, что образуют как будто аллею; в другом звери пробьют дорожку, проходя на водопой к какой-нибудь луже, и вдруг вы попадете в такой злой терновник или очутитесь на такой скверной дороге, что упорствовать тут будет напрасно: чем дальше будете идти, тем пуще будете плутать.

Я все шел, однако ж, вперед, потому что по-прежнему слышал шум перед собой. Шум этот стал так явственен, что я бросился бежать, натыкаясь на кусты и задевая за ветви. Скоро, впрочем, дикое ворчанье, раздавшееся в нескольких шагах от меня, заставило меня понять, что я преследовал кабана, который соскучился наконец и дал мне это почувствовать. Со мной не было ничего, кроме палки, да притом я не знал, как взяться за такого зверя, а потому уступил ему дорогу и возвратился назад с некоторым беспокойством, думая о том, что кабан, пожалуй, еще вздумает из учтивости провожать меня.

К счастью, ему не пришло этого в голову. Я спокойно дошел до первой дороги, откуда наудачу пошел по тропинке, которая вела к Шамбераскому лесу, где мы плясали в тот вечер.

Потеряв след Теренции, я все-таки не хотел отказаться от своего намерения, потому что и она также могла встретить дикого зверя, которого вряд ли бы ей удалось заставить себя слушать.

Я ознакомился несколько с лесом и помаленьку добрался до того места, где мы танцевали. Несколько минут употребил я на то, чтобы убедиться, что попал именно в ту самую просеку. Я рассчитывал найти там прилавок, который не успел убрать, равно как и посуду, стоявшую на нем, но там все было гладко и чисто, как будто бы моего прилавка и не существовало никогда.

Всматриваясь в землю, я нашел наконец то место, где были воткнуты колья, и где трава была прибита ногами танцевавших.

Я хотел было пойти в ту сторону, куда погонщики унесли Мальзака, но в голове у меня все так перепуталось в ту минуту, что я никак не мог определить, куда именно они ушли, как ни старался припомнить. Пришлось идти наудачу.

Так проходил я всю ночь напролет, устал, как вы можете себе представить, беспрестанно останавливался, прислушиваясь, но не слыхал ничего, кроме крика филинов да бедных зайцев, которые пугались меня более, нежели я их.

Хотя Шамбераский лес и лес Аллё в то время составлял еще один бор, я знал их плохо, потому что с самого прихода в ту сторону мне в первый раз пришлось бродить по лесу. Я снова сбился с пути, но не беспокоился, зная, что лес этот не Бог весть какой дремучий и уж никак не заведет меня в Рим. Притом же лесник научил меня распознавать дорогу, не по звездам — в лесу их не всегда видно — но по направлению главных ветвей: в нашей полуденной стране почти постоянно дует северо-западный ветер, а потому ветви разрастаются более на востоке.

Ночь была светлая и такая тихая и теплая, что я мог бы найти удовольствие в прогулке, если б не забота на уме, да не усталость в теле. Месяца не было, но звезды ярко сияли в небе чистом, безоблачном. Я стал гораздо храбрее после того, как перепугался в маленьком Сент-Шартьевском лесу, и разгуливал по лесу спокойно, как у себя дома. Видя, что животные бегут при моем приближении, ни капельки их не боялся. Тут только почувствовал я, что густые сени ветвей, ручьи, журчание в оврагах, душистые травы, песчаные дороги и деревья, высокие, гордые, могут заставить полюбить эту страну, людей, постоянно там живущих. По временам мне попадались большие цветы — как они называются, не знаю — красные с желтыми пятнышками. Они пахли так сильно и так прекрасно, что мне казалось иногда, будто бы я гуляю в саду.

Следуя все на запад, я достиг наконец пустырей и долго шел по опушке, прислушиваясь и оглядываясь во все стороны, но нигде не встретил и следа живой души и возвратился назад на заре, не найдя Теренции.

Набродившись вдоволь и видя, что не могу принести никакой пользы, я пошел по лесу наискось и увидел, наконец, в диком и пустынном месте под высоким дубом что-то похожее на человека. Утренний свет добрался в то время и до кустарников. Я стал подкрадываться потихоньку и, подойдя ближе, рассмотрел человека и узнал в нем вчерашнего странника. Он был в одежде кармелита, стоял на коленях и усердно молился. Заметив меня, он встал и посмотрел на меня без удивления. Я пожелал ему доброго утра, надеясь узнать от него что-нибудь новенькое. Вместо ответа, он сделал мне знак молчать, поднял мешок и, осмотрев место, на котором стоял, нагой, почти босой, приподнял траву и прибил разрытый песок. Потом отвел меня в сторону и сказал тихим голосом:

— Так как тебе, вероятно, все известно, то я очень рад, что могу поговорить с тобой на просторе, прежде чем уйду отсюда.

Видя, что нищий и без того расположен к разговорам, я удержался от расспросов, опасаясь возбудить в нем недоверчивость. Но в ту минуту, как он раскрыл рот, перед нами появился Гюриель. Он был, по-видимому, так удивлен и недоволен моим присутствием, что мне стало самому совестно, как будто бы меня поймали в чем-нибудь дурном.

Нужно вам сказать, Гюриель был в таком виде, что я, может быть, перепугался бы до смерти, если бы встретил его одного в утреннем сумраке. Он вымазал себе лицо более обыкновенного и обвязал голову платком, так что волосы и лоб были совершенно закрыты, и из всего лица виднелись одни только большущие глаза, которые как будто бы впали и потеряли прежний блеск. Он походил более на свою тень, нежели на живого человека — так тихо ступал он по земле, как будто бы боясь разбудить кузнечиков и мушек, скрывавшихся в траве.

Кармелит первый заговорил, не с видом упрека, а как человек, который продолжает прерванный разговор:

— Я счел нужным сообщить ему, — сказал он, показывая на меня, — кое-какие наставления, весьма важные, и начал было говорить…

— Так как ты рассказал… — перебил его Гюриель с видом упрека.

В свою очередь я перебил речь Гюриеля, объявив ему, что ничего не знаю и что он может скрыть от меня то, что чуть-чуть было не высказал мне.

— И прекрасно делаешь, — отвечал Гюриель, — что не стараешься знать более чем нужно… А тебе-то как не стыдно, брат Николай, не уметь скрыть такой важной тайны? Я жалею, что доверился тебе.

— Не бойся, — возразил странник. — Ведь я думал, что он также запутан в это дело.

— Нет, слава Богу! — сказал Гюриель. — Будет и меня одного!

— Тем лучше для него. Он друг твой, и тебе нечего его опасаться, а я со своей стороны попрошу его никому не говорить, что он видел меня ночью в лесу.

— Да ты-то о чем хлопочешь? — сказал Гюриель. — Погонщик ранен по несчастному случаю. Ты оказал нужную помощь, и благодаря тебе он, вероятно, скоро выздоровеет. Кто же станет обвинять тебя за доброе дело?