Чтение онлайн

Услышав об акции в Ванине, Беспалый понял, что Муллу ему не сломать. Он был не властен над ним, точно так же астроном не может повелевать звездами.

Мулла вывернулся и на этот раз.

Беспалый понял также, что если ссученный отряд двинется дальше, то его будут щипать до тех пор, пока от него не останутся одни рога.

Мулла победил его в этом споре, возможно, в самом важном в своей жизни. Беспалому также было известно, что после того, как Мулла попал в лагерь ссученных, он скоро установил в нем свои порядки. Своим подвижничеством Заки напоминал епископа, смело шагнувшего в толпу язычников, чтобы убедить их в своей вере. У воров святыней тоже является крест. И так же как и воинствующие монахи, они изничтожали скверну заточенным металлом.

Старики надолго смолкли, видно, потому, что думали об одном и том же. Между ними, как пограничная межа, разная вера — ни позабыть ее, ни перешагнуть. В прошлом — вся жизнь, впереди — лишь ее крохотный остаток. Собственно, и делить уже больше нечего.

Заки вдруг поднялся:

— Не заладится у нас с тобой разговор, Тиша, зря только со шконаря сорвал. — И, заложив руки за спину, сказал, посмотрев на барина: — Вели вести меня в барак, гражданин начальник, тошно мне здесь.

— Ну, смотри, Заки, — пожал плечами Беспалый-младший, — как скажешь. Эй, сержант! — окликнул он стоящего за дверью дежурного и, когда тот вошел, грубовато приказал: — Отведи заключенного!

Мулла ушел, будто в воду канул: ни кивка на прощание, ни взгляда, брошенного через плечо. Правильный, одним словом, по-другому и быть не могло. Иначе это был бы не Мулла.

Тимофей Беспалый некоторое время сжимал в руках пустой стакан, а потом обреченно сказал:

— Не получилось, значит, у нас разговора. Жаль. — И, размахнувшись, швырнул стакан в стену.

Александр лишь только улыбнулся — лютует батяня. Что с него возьмешь?

— Ухожу я, — твердо решил Беспалый-старший.

— Куда это? — не понял Александр.

— В дом престарелых. У тебя здесь тоска неимоверная, а там хоть народ шебуршится, да и потом мне казенная обстановка куда милее домашней. Есть в Подмосковье на станции Косино неплохое заведение, вот там я и обоснуюсь. Туда и позвонить в случае чего можно. А то и приедешь…

— Ну ты, батя, даешь! — не сумел сдержать своего удивления Александр. — Ты это серьезно или просто подзадорить меня решил?

— Я никогда не был так серьезен, как сейчас, — решительно ответил Беспалый-старший. — Только не отговаривай меня. Бесполезно. Если я тебе понадоблюсь, — протянул он со значением, — дашь знать!

— Хорошо, отец, — сдался Беспалый-младший.

Варяг вдруг почувствовал, как зверски он устал. Вспомнил себя молодого, когда хождение по этапам представлялось ему лишь невинной шуткой тюремного начальства. Дальняя дорога не доставляла ему неудобств, а что касается сна, то он мог спать и в переполненном вагоне, и в тряском воронке, и даже в перерыве судебного заседания. Но сейчас душа требовала покоя: ему хотелось обрести собственный угол, пусть даже с решетками на окнах, где можно хотя бы ненадолго укрыться от всевидящего ока охраны, побыть наедине со своими мыслями.

— Долго возить меня будете? — поинтересовался Варяг у начальника караула — рябого сержанта, который почти по-отечески взирал на своего нового подопечного.

И парень, позабыв про устав, согнал деланую суровость доброжелательной улыбкой и проговорил, сильно окая:

— Все! Станция Печорская. Приехали. Колония тут недалеко, в поселке. Пару километров отсюда. — Потом его лицо мгновенно напряглось, и он сурово распорядился: — Заключенный номер триста сорок четыре…

— Отставить! — услышал Варяг за своей спиной начальственный бас. — Я начальник этой колонии, подполковник Беспалый Александр Тимофеевич… Хочу сделать тебе небольшое напутствие: прежде чем портить мне кровь, сначала советую как следует подумать… Нам ведь с тобой ой как часто придется встречаться! Я могу устроить тебе командировку в одну из тюрем, где найдется немало зэков, желающих проверить тебя на вшивость!

Александр Тимофеевич намекал на камеры, в которых содержались «изгои». Каждый из них был приговорен тюремным сообществом к смерти за серьезные прегрешения перед воровским миром: это могло быть предательство или убийство уголовных авторитетов, сотрудничество с милицией. Каждый из них готов был выполнить любой приказ начальства, лишь бы только не оказаться в общей камере.

— А ты попробуй, — серьезно отозвался Варяг. — Посмотрим, что из этого выйдет. Я своих вшей еще в малолетке вывел…

— Ладно, ступай! — мрачно буркнул Беспалый. — У нас еще будет время, чтобы побеседовать по душам.

Один из солдат распахнул дверь воронка, и Варяг шагнул в его зарешеченное нутро.

Сначала открылась амбразура, и в полутемном проеме показалось усатое лицо сержанта Федосеева. Это был тертый жизнью, битый строгим начальством и приниженный стервой-женой человек. Узкому кругу зэков было известно, что за хорошие деньги он мог принести с воли чай и сигареты, передать весточку в соседнюю камеру.

До окончания службы ему оставалось немногим более полугода, и он мечтал о том времени, когда можно будет заняться огородом и всласть понянчить годовалую внучку.

Именно ощущение близкой свободы поднимало у него настроение, и он уже второй месяц подряд перешагивал порог здания тюрьмы с оптимизмом базарного Петрушки.

— Здесь вас словно сельдей в бочке, но ничего, от одного теснее не станет, — буркнул он.

Амбразура громко хлопнула, потом дважды щелкнул замок, и металлическая дверь неохотно повернулась на петлицах.

В камеру, с сидором в руках, вошел мужчина лет тридцати. Он дружелюбно улыбнулся, не избегая настороженных взглядов, а когда за его спиной громыхнула дверь, вздохнул:

— Кажись, прибыл!

Потом он неторопливо развязал сидор, достал из него две банки сгущенки, три пачки чая и громко объявил:

— Это на общак!

На лицах сокамерников заиграли довольные улыбки. Парень оказался свой! Стоящего человека можно распознать с одного взгляда. Сразу видно, что он не только знаком с неписаным тюремным уставом, но скорее всего один из тех, о ком говорят, что он каторжный бродяга.