Ворожея
Шрифт:
– Здравствуй, Борис Акимыч, коли не шутишь! А чего это ты меня в бабки записал?
Я молчу. А что сказать? Что пришел искоренять ее как класс? Что я такой весь из себя активист-комсомолец, пришел бороться со знахаркой?
– Хотя, пожалуй, все верно – бабка я. Ведьма…
Нет. Не то чтобы я скис, испугался… Конечно, не без этого, когда она мне бабой-ягой-то показалась, струхнул, конечно, что и говорить.
А теперь, когда вот так встречает с самоваром, да за стол приглашает, ругаться как-то и неудобно. Про себя думаю, надо бы миром дело решить. Она мне чашку с чаем придвигает, ватрушку с творогом кладет. Как она сказала «ведьма» – меня будто электричеством по спине прошибло от копчика до макушки.
Я выдавил «спасибо» и никак о главном, о ее знахарстве, заговорить не могу.
Так сидим, чаи гоняем из блюдечка.
Молчим. Чувствую, кто-то должен первым заговорить, думаю, пусть она… Все-таки пока слово не сказал – ты его хозяин, а как выпустил наружу, оно главней.
Наконец, она начала. Хоть по традиции гость должен первым рассказать, зачем пришел, когда не звали.
– Ладно, не тужься, фельдшер, – говорит. – Можешь ничего мне не объяснять. Ты еще в райкома входил, а я уж знала, что будешь сегодня у меня в гостях.
Только сразу скажу, делить нам нечего. Я тебе не враг. Ты вот пришел с миром, не грубил, не угрожал, и я к тебе с любезностью. Теперь выкладывай, что сказать хочешь? Только честно.
А я дурак-дураком. Про все спросить хочется. И как она лечит людей? И отчего я в дом войти не мог? И почему она то старухой кажется, то нет? Да как-то неудобно. Я хоть и городской, но Рязань среди деревень, мы тоже всякого наслышаны…
– Да ничего, – говорю, – хотел вот, теперь не хочу. Смысла нет. Вы и сами все знаете. В райкоме недовольны. А по мне, так я вреда не вижу никакого. Потому как по вашей вине никто не помер, да и от моей работы не отговариваете.
А она, будто мысли мои прочитала, на одном дыхании говорит:
– Дурни райкомовские знать ничего толком не знают, не понимают, а судят. Только и могут – пламенные речи на митингах говорить, да со знаменами маршировать. И мне ведомо, откуда там этот ветер дует, но тебе пока не скажу. Ни к чему. Этот ретивый деятель еще себе зубки-то пообломает. Недолго ему куролесить, да людям головы дурить. Я – бабка. А это знаешь, что означает?
Мне только сил хватило головой помотать, мол, не понимаю, о чем это она.
– Это значит, что я колдунья, ведьма по-нашему.
Мороз опять подрал по спине. Не поверите, я задницей к скамейке примерз, так зазнобило. Но с силами собрался и говорю:
– Предрассудки это, миф. Ведьм не бывает! Сказки…
А она смеется!
– Миф, говоришь? А то, что у тебя задница в скамейку вросла, тоже миф? И то, что ты боишься меня, тоже миф? А сам-то о чем думал, когда пришел? Сказать?
Я только и смог, что покачать головой: «Не надо».
Я себя щупаю, точно, вот портки, а вот уже скамейка, и между ними ни малейшей щелочки, и седало такое деревянное стало… не поспоришь. А она смеется уже вполсмеха:
– Не то беда, что маловерные вы, да невежественные, а то, что настоящую науку не видите, по вершкам смотрите, дурь всякую, демагогию – наукой называете… Запомни, медик, без любви науки быть не может. Не откроются истины природные. А любить по настоящему, всем сердцем, нонче не всякому дано. Думаешь. Если старая я – то неграмотная? Книгу видишь?
Я кивнул, язык присох, а сам думаю, эка завернула… «демагогия»!
– Та книга мне от бабки моей в треть тоньше досталась, а я чего узнаю, чему научусь – все туда пишу. Ведовская книга. Одна беда, фельдшер, детей мне Бог не дал, и пионеры не приходят. В старину б я сиротку приютила, так не дают теперь. Обучить мне некого. Все с горнами, да барабанами строем ходят, никто учиться не хочет! Вся моя наука и сила в землю уйдут вместе со мной.
Горько так сказала, серьезно. Как мне с ней спорить? И рад бы не верить, да встать не могу. При чем тут любовь? О чем это она? Слова-то ее о том, что детей нет, мимо ушей прошли. Силенок, однако, набрался и говорю:
– А что ж наука-то? Какая в любви – наука? Чё я, девок не видел?
Она совсем посерьезнела, стала чашки со стола убирать и молвит:
– Простой ты. Не скажу – примитивный. Но простой. И ведь людям хочешь помогать. Так? Вот ты на фельдшера выучился зачем?
Я плечами пожимаю. Что значит «зачем»? У меня сосед – шофер на скорой был, он посоветовал после школы в медики идти, работа чистая, интеллигентная, вот я и пошел. Мне понравилось. Но как это бабке Василисе объяснить?
А она продолжает:
– Наука, парень, в нас самих, в любви к природе, к людям, без нее нет понимания, научись любить, Борис Акимыч, и многие тайны откроются, поймешь, что наука вон в лесу, каждом дереве, травинке, корешке… В тебе, во мне. Постарайся увидеть суть вещей. Учись видеть кругом себя. Говорить ученые слова – большого ума не нужно. И ворона может. Полюби людей. Не на словах, не по обязанности – от сердца полюби. Такими, какие они есть. Живые. И не ленись учиться. Всю жизнь. Вот мне уж… не важно. А я все одно – учусь. Хорошо вот, что добрый ты. Перед черным сердцем я б так не распиналась и на порог бы не пустила…
Я крякнул.
– Всю жизнь, что ли, учиться? Это ж как?
– А хоть бы и всю жизнь. Иль ты думаешь, что я не училась? Еще раз скажу – учусь. Вот с тобой говорю и учусь. И скажу тебе – спасибо. Кое-чему научил меня – ведьму старую. Но повторю: люби людей и будь к ним милосерден, тогда многое поймешь.
Сижу я, пытаюсь бабку понять, а мысли, будто дробь свинцовая в голове, так и пересыпаются. С хрустом! Бурчу: «Ничего я не думаю», а про себя: «Завела бодягу – возлюбите ближнего, подставь правую ягодицу, если пнули тебя в левую». А бабка Василиса опять смеется:
– И верно, к чему думать? Это ж – трудно! – На ходики глянула. – Одиннадцатый уже! На заре вставать! Давай-ка стелиться.
Думаю, и где она меня положит? Печка не годится. Сундук – один, бабкин. На мосту прохладно и полка жесткая. И кем я завтра встану? Колдунья же она! А Василиса со стола убрала, ко мне поворачивается и спрашивает:
– На сеновале ляжешь или в горнице на сундуке?
Про себя она ничего не говорит. Может, она вообще не спит? Слыхал я будто колдуны с открытыми глазами спят… проверять не хотел.