Чтение онлайн

Поглядев вдаль и вновь проследив за движением прожектора, я не сдержался.

– Однажды в полночь Вечность видел я, – произнес я наконец.

– Ты однажды в полночь видел вечность?

– Генри Воэн, – пояснил я, едва не корчась от смущения.

Она, похоже, порылась в памяти.

– Первый раз слышу.

– Его почти никто не знает, – сказал я.

И тут я услышал, как она произносит слова, которые, как мне показалось, пришли из прошлого, лет десять назад:

Однажды в полночь Вечность видел я —

Она Кольцом сверкала, блеск лия,

Бескрайний свет струя[7].

– Почти никто не знает? – Она повторила мои слова с торжествующей насмешкой.

– Похоже, я ошибался, – ответил я, пытаясь показать, что крепко усвоил урок. Счастлив я был безмерно.

– Скажи спасибо швейцарскому лицею под руководством мадам Дальмедиго. – Успокоительная ласка. И, прежде чем я успел как-то отреагировать: – Ой, погляди! – Она указала на полную луну. – Полналуна, одналуна, спокойной ночи, луна, ты там чего, луна, сегодня тут, завтра в хлам, моя луна, моя всеобщая луна, спокойной ночи, луна, спокойной ночи, дамы, спокойной ночи, луночка-луна.

– Чепуховина, – прокомментировал Ролло.

– Сам ты чепуховина. Полналуна, супмисоилисалат, лунобаклажан, баснословно, словнобасно, поражена твоейкрасойлуна.

– И тебя с Рождеством, Нью-Йорк, – вставил я.

– На самом деле, – выпалила она, как будто в очередной попытке сменить тему, – если сегодняшний вечер мне о чем напоминает, так это о Петербурге.

Куда подевалась любительница вечеринок с ее непреклонным «мне сейчас хочется быть именно здесь»?

Или мысли наши пересекались весь этот вечер, следуя по параллельным путям? Или любой, кто глянул бы с этого балкона, немедленно подумал бы о Петербурге?

– И сейчас белая ночь – ну, почти? – спросил я.

Мы заговорили про самую долгую ночь года, одновременно самую короткую, про то, как очень многие вещи, даже если их вывернуть наизнанку и завязать в ленту Мебиуса, все равно остаются прежними. Заговорили о персонаже Достоевского, который встречает на набережной незнакомку и на четыре белые ночи безумно в нее влюбляется.

– Белая ночь с видом на Нью-Джерси? Вряд ли! – сказала Клара.

– Белая ночь зимой? Ну уж вряд ли! – фыркнул Ролло.

Меня это рассмешило.

– Ты чего смеешься? – осведомился он, не скрывая раздражения.

– Достоевский в форте Ли! – ответил я, как будто это не требовало пояснений.

– А что, Достоевский на Западной Сто Шестой улице лучше? – фыркнул Ролло.

– Шуток не понимаешь, да, Ролло? Вот тебе тогда вопросик на миллион, – подхватила Клара. – Что лучше: выйти на балкон на Риверсайд-драйв и смотреть на Нью-Джерси или находиться в Нью-Джерси и разглядывать загадочный мир евреев из Верхнего Вест-Сайда, которые празднуют Рождество?

– Бессчастных евреев.

– Напрасных евреев.

– Громогласных евреев, – добавил Ролло.

– Амфибалентных евреев, – произнесла она.

Я задумался над ее вопросом, но в голову пришел лишь озадаченный Нью-Джерси, который таращится на небоскребы Манхэттена, задаваясь тем же вопросом, но в обратную сторону. А потом я подумал про затерявшихся в вечности влюбленных у Достоевского, которые с мучительным напряжением пытаются хоть одним глазком разглядеть нас с Кларой, пока мы мечтаем о том, чтобы ступить на их залитый газовым светом Невский проспект. Я не знал ответа на ее вопрос и никогда не узнаю. Я лишь сказал, что если тем, кто находится на Манхэттене, Риверсайд-драйв не видно, то тем, кто находится за Гудзоном и видит Риверсайд-драйв, никак до нее не добраться. Перевертыш перевертыша более не перевертыш. Или перевертыш? Разве мы с тобою не говорим на одном языке?

– То же самое и с любовью, – бросил я, не до конца понимая, куда меня заведет это сравнение, но твердо решив его провести. – Можно мечтать об отношениях, находиться в отношениях, но быть мечтателем и любовником одновременно невозможно. Или возможно, Клара?

Она минутку подумала, как будто смогла ухватить если не смысл аналогии, то по крайней мере ее уклончивый лукавый подтекст.

– Это Вопрос Третьей Двери, мне такие нынче вечером не по зубам.

– Куда там, – съехидничал Ролло.

– Отвяжись, – огрызнулась она в ответ.

– Ролло, полагаю? – наконец-то произнес я, пытаясь говорить как мужчина с мужчиной – этакий Стэнли, приветствующий Ливингстона.

Она вспомнила, что не представила нас друг другу. Он протянул мне жирную ладонь преуспевающего финансиста, а также, добавил он, виолончелиста-любителя, личная жизнь которого – незапертый платяной шкаф.

– Отвяжись. – Она выпустила последний жалкий залп.

– Горгона, – парировал он.

Не Горгона, подумал я, а колдунья Цирцея, которая превращает мужчин в домашних животных – впрочем, все равно такова их участь.

– Горг, – фыркнул он чуть слышно и будто лязгнул собачьей пастью – им явно нравилась эта свирепая игра в кошки-мышки.

Представить меня толком Кларе явно оказалось не по силам. Зато она сумела повернуть дело так, что мы, мол, сами виноваты, что раньше не обменялись рукопожатием. Воспитанные же люди, могли и сами догадаться, кто тут кто.

– Знакомый Ганса, – пояснила она. – Да, кстати: а ты видел Ганса?

Он пожал плечами.

– А где Орла?

– Я вообще почти никого не видел. Видел Бэрил, она сидела с Инки в голубой гостиной.

– Инки здесь? – оборвала его Клара.

– Только что с ним говорил.

– А я не собираюсь.

Он посмотрел на нее, явно не понимая.

– Ты о чем?

На лице у Клары появилось лукавое сожаление, причем оно само выдавало собственное притворство.

– Инки на выход. – Она отвернулась, рассматривая новую сигарету, которую собиралась зажечь, и явно хотела возобновить разговор про «Белые ночи» Достоевского, поскольку с темой про Инки покончено. Но Ролло не так-то просто оказалось сбить с толку.