Чтение онлайн

— А она? — спросил Ромало, косо вмазав последний аккорд бравурного этюда.

— Она ж должна была мимо вас пройти! — удивился Гуцал. — Эта палестинка порубила их толпу своей яркой и острой дамской сумочкой и раздраженно уехала вниз. Я подумал, что искать защиты у этого типа — и у его передвижных богов! — здесь Гуцал ткнул пальцем в него.

В ответ он косо улыбнулся.

Ни он, ни Ромало не заметили, как выходила из отеля эта палестинка.

Дары дьюти-фри пошли легко и сладостно, они слегка спели и немного станцевали.

Ресепшен безучастно смотрел куда-то вдаль, будто не видя их ненавязчивого скотства.

Спустя время откуда-то появилась палестинка. От нее веяло острым вкусом духов и слабой, но отчего-то совсем незнакомой ему смесью женского пота и возбужденья.

Палестинка подошла к ним с еще невнятным и вместе с тем твердым намерением.

Ромало сделал лирику, неряшливо пересыпая свои маленькие пальцы с черных клавиш на белые.

Миновав распахнувшего руки Гуцала, палестинка уверенно встала рядом с ним, грудь к груди.

— Ждала меня? — процитировал он сам себя, кривя нарочито пьяную улыбку и делая малый шаг назад.

«Если сделать в глине слепки ее грудей, — подумал он мимолетно, — в эти слепки точно можно будет влить литра полтора жидкости. Скажем, вина или козьего молока…»

— Ждала, — ответила она внятно, оставаясь на месте. — И всегда буду ждать.

Он кивнул головой, скосив глаза в сторону. За свои слова надо было отвечать, а он не умел.

— Будем танцевать сейчас? — предложила она, снова сделав шаг к нему, и сразу положила руку ему на бедро.

— Нет, — сказал он. — Не надо, — чувствуя ноздрями что-то острое и очень терпкое.

Она, показалось ему, даже не обиделась. Взяла себе чужой пластиковый стаканчик и отпила. Твердо шевельнулся ее кадык. Он никогда до сих пор не замечал у женщин кадыка.

Спев еще про птицу, ветку и туман, все они пошли к лифту. В холле больше никого не было, только усталый администратор.

Лифт открылся — и в зеркале лифта они увидели себя и пустой холл за спиной.

Ромало, хоть и был все это время за инструментом, внезапно оказался самым пьяным. Похоже, он играл так, как ведут самолет навылет простреленные пилоты, стремящиеся спасти тех, кто на борту.

В лифте Ромало спал, прислонившись спиной к зеркалу.

С одной стороны зеркала отражался розовый, как яблоко, Гуцал, а с другой они — его бритое темя и ее белый подбородок, длинные скулы, грудь, слишком много груди.

— Какая цифра на твоей двери нарисована? — спросил он просто так — видимо, чтобы хоть как-то доиграть то, во что играть вообще не собирался.

— Зачем тебе? — спросила она строго — и опять каким-то невыносимо странным голосом.

— Ну? — повторил он.

Она твердо, как на уроке, назвала цифру.

Он секунду подумал и вдруг понял, что ее номер располагается прямо под его — этажом ниже.

Они довели Ромало и оставили его спать, а потом поднялись с Гуцалом в его номер. У них было дело — в бутылке из дьюти-фри еще плескался напиток неестественного цвета.

«В такой жидкости наверняка гибнут любые земноводные существа», — думал он, отпивая.

Гуцул все посматривал на свои двери, будто пытаясь видеть сквозь них.

Где-то там, через коридор, развешивала белую рубашку и крепкую юбку палестинка.

Он все заливал в себя жидкость и одновременно курил — иногда путаясь и затягиваясь из стакана, а потом отпивая из сигареты.

В коридоре раздался легкий взволнованный говор, а потом твердый стук о дерево.

Гуцал не выдержал и быстро прошел к двери, припал к глазку.

— Темнокожие стучат к ней, — сообщил он, то ли смеясь, то ли задыхаясь. — Эти самые, из холла…

Он и сам слышал, как стучат. Стучали настойчиво. Но все равно переспросил:

— Негры?

— Слушай… — негромко задумался вслух Гуцал, не отрываясь от глазка, — … а черт их разберет. Они вроде бедуинов, больше похожи на местных азиатов, чем на совсем уж африканцев. С другой стороны, им тоже не понять, какая разница между мной, кавказцем, молдаванским Ромало и тобой, черноземным пастухом.

Он, черноземный пастух, сидел за столиком ровно напротив дверей и пас недопитую бутыль.

— Слушай, она, наверное, думает, что это ты стучишь, — вдруг трезвым голосом сообщил Гуцал, обернувшись.

Гуцал со злобой начал крутить дверной замок, забыв, в какую сторону он открывается. Когда, наконец, вскрыл и сразу вытолкнул настежь дверь, оба они увидели, как палестинка, голоногая и босая, с распущенными мокрыми волосами, замотанная полотенцем, стоит ровно напротив — у раскрытого ею входа в свой номер.

По обе стороны от входа, обратившись к палестинке лицами, перетаптывались то ли трое, то ли четверо этих самых темнокожих победителей, в бутсах, флагах, шортах и с бутылями лимонада в сильных руках.

Полотенца палестинке едва хватало снизу, чтобы спрятать бедра, и сверху, чтоб скрыть соски. Груди ее действительно были объемны и неестественно остры.

Показалось, что палестинка сделала шаг назад, сначала, кажется, чуть напугавшись гостей, но потом вдруг увидела его в комнате напротив — скучного и вялого, сидящего за столом с полной пепельницей.

Она что-то спросила у него прямым и долгим взглядом, но он не догадался. Не переспросил и не ответил.

— Вы ко мне? — спросила тогда белозубая и языкастая у своих бурных и возбужденных гостей.

Они радостно согласились и тут же вошли к ней.

Он вернулся в свой номер через полчаса, все искурив и выпив.

В комнате этажом ниже слышалось то бурное ликованье, то редкие вскрики.

Играющим там были не нужны болельщики.

Он и не болел ни за кого. Спал себе.