Чтение онлайн

— Паоло, — позвала она брата, стараясь говорить почти шепотом. — Ты еще там?

— Не переживай, — послышался в ответ такой же шепот. — Но я был бы вам благодарен, если бы мы поскорее убрались отсюда. Мы торчим тут уже четыре часа, и батарейки в фонаре вот-вот сядут. Кроме того, я чертовски устал. Года дают о себе знать.

Проигнорировав шутку Паоло, Мальберг сказал:

— Парень прав. Давай закругляться. — Он снова взял книгу и, вложив в нее квитанцию, спрятал ее в карман. — Нам действительно лучше уйти отсюда.

Катерина с облегчением кивнула. Она была рада, что они наконец-то покинут эту странную квартиру.

— Оставь свет включенным! — шепнула она, когда Лукас проходил по галерее.

Под картиной святого Карло Борромео, которого в шестнадцатом столетии назначил государственным секретарем его дядя, Папа Пий IV, встретились шестеро мужчин в черном. Все они имели довольно решительный вид. Монументальная картина в приемной префекта конгрегации была единственным настенным украшением скудно обставленной комнаты. В торце комнаты громоздился письменный стол гигантских размеров. Посередине — трапезный стол с четырьмя угловатыми стульями по бокам. Один стул стоял во главе стола, прямо напротив распятия, висевшего на стене.

Вначале встреча проходила в молчании. Мужчины, входя в комнату, приветствовали друг друга важным кивком.

Выглядело это собрание вполне обычно, потому что кардинал Бруно Моро, глава Святой Палаты, ненавидел праздные речи. Необычным было время встречи. Светящиеся стрелки «ролекса», который кардиналу подарило епископство на семидесятилетие, показывали двадцать три часа. В это время в Ватикане обычно уже царили мир и согласие.

Пока Моро все еще сидел за письменным столом, увлеченно просматривая документы, в комнату друг за другом входили мужчины. Они усаживались за пустой трапезный стол и так же, по очереди, складывали руки на столе: левую — снизу, правую — сверху, будто в ожидании Страшного суда. Слева, напротив высокого окна, сидели монсеньор Джованни Саччи — личный секретарь последнего Папы, бритый наголо, в дешевых никелевых очках. У Саччи было такое выражение лица, словно он ожидал, что его в эту ночь высекут розгами. (Ходили слухи, что Саччи якобы желает провести самобичевание, подражая святому Доминику.) Во власти Саччи — он был также главой архива Ватикана — находился тайный архив его свет лости. Он хранил документы, которые нельзя было увидеть простому христианину. Это были бумаги о тайных монастырях, где воспитывались дети священников и епископов; рукописи о святых, которые при жизни совсем не были святы ми, но которых в таком виде преподнесла верующим Церковь; секретные документы об аннулировании браков высокопоставленных лиц и записки с их сомнительными оправданиями.

Рядом с монсеньором сидел седой Франтишек Завацки. Он так согнулся, будто нес на своих узких плечах все грехи мира. Ему было за пятьдесят. Он был префектом по делам Церкви с общественностью. Завацки состоял на неблагодарной должности, поскольку в его обязанности входило оглашение решений его светлости народу. Он ловко задушил в зародыше дискуссию о крайней плоти Иисуса и вопрос, вознесся ли Спаситель вместе с ней или она осталась на земле и ее нужно чтить, как и многие другие реликвии.

Далеко от такого рода мыслей, но рядом с ним сидел Арчибальд Зальцманн и морщил нос от едкого запаха средства для полировки, который исходил от темной поверхности стола. Зальцманн пришел в Римскую курию со стороны, что заставило поволноваться всех клерикальных завистников. В юном возрасте, а в Ватикане это около шестидесяти, он стал просекретарем но образованию и заведовал всеми церковными университета ми и другими учебными заведениями. Не раз завистники порицали его за то, что у него нет церковного образования.

Напротив Зальцманна, спиной к окну, сидел глава Института по делам религии Джон Дука, как всегда, в сером фланелевом костюме. Он явно скучал, на лице застыла чуть заметная ироничная улыбка, которая отличала его от всех присутствующих.

В глубокой печали, но правую руку от Дуки, сидел профессор Джек Тайсон, сын легендарного гарвардского профессора Джона Тайсоиа, который предложил Ватикану заменить оригинал Туринской плащаницы фальшивкой. Пытаясь скоротать время, он тихо барабанил по столешнице пальцами правой руки. Если прислушаться, можно было понять, что он выстукивает «Марш гладиаторов».

Это вызывало недовольство монсеньора Абата, личного секретаря кардинала Бруно Моро, который уселся возле Тайсона с карандашом и пачкой чистых листов. Он собирался все запротоколировать: кардинал был уверен, что только написанное, но не произнесенное слово имеет значение. Абат негодующе посмотрел на Тайсона, но это не подействовало. Тогда монсеньор сделал знак, и профессор, извинившись, прекратил барабанить по столу.

Кроме Тайсона, который прилетел на встречу специально из Массачусетса и впервые оказался в стенах Ватикана, всех печальных присутствующих здесь людей объединяло одно — они были ярыми противниками государственного секретаря, кардинала Филипно Гонзаги.

— Я пригласил вас всех сюда в столь поздний час, — разорвал напряженную тишину хриплый голос кардинала Моро, который поднялся из-за письменного стола и пересел во главу трапезного, — потому что здесь, в этих стенах, было совершено страшное преступление.

Кардинал сделал приглашающий жест начальнику тайного архива Папы.

И без того угрюмое лицо Саччи помрачнело еще больше, п он, не взглянув на монсеньора, сказал:

— Плащаница Господа нашего Иисуса, предположительно оригинал, исчезла из сейфа тайного архива.

Франтишек Завацки взволнованно вскочил с места.

— Что значит «исчезла», брат во Христе? Вы не могли бы выражаться яснее? — потребовал он.

— Исчезла — это значит, что ее там больше нет! — Архивариус поднял глаза.

— Погодите, — вмешался Арчибальд Зальцманн, — насколько мне известно, тайный архив Ватикана защищен не хуже государственного банка Англии. И на этой планете есть только три человека, которые беспрепятственно могли туда попасть. Это его святейшество, государственный секретарь Гонзага, и вы, монсеньор, глава тайного архива. И это весьма ограничивает круг подозреваемых. Разве не так?

Саччи кивнул и беспомощно оглядел собравшихся. При этом его никелевые очки блестели так, будто хотели защитить хозяина от враждебных взглядов.

— Для меня остается загадкой, как такое могло произойти, — тихо ответил он.

— А когда вам стало известно о пропаже, ваше высокопреосвященство? — поинтересовался Джон Дука, повернувшись к кардиналу.

— Вот уже три недели, — ответил Моро и нервно стиснул подлокотники стула. — Прежде чем рассказать вам о катастрофе, я хотел бы предоставить возможность монсеньору Саччи разъяснить дело.

— Кто об этом знал до сих пор? — Арчибальд Зальцманн, просекретарь по вопросам образования, заерзал на стуле.

Саччи хотел было ответить, но кардинал опередил его:

— Когда мне сказал об этом монсеньор, я попросил ничего пока не сообщать его святейшеству. Он сейчас как раз проводит отпуск в Кастель Гандольфо. А когда Саччи призвал к ответу государственного секретаря Гонзагу, того обуял приступ ярости, который чужд христианину, и это навело подозрение на самого архивариуса.

Личный секретарь кардинала, не отвлекаясь, стенографировал.