Воспоминание о Вальсе
Шрифт:
Иду к экипажу, Глэдис выскальзывает из дома, ага, всполошилась… нет, набрасывает мне на плечи шарф, киваю, спасибо, спасибо, не бойся, не замерзну. Устраиваюсь в экипаже, констебль начинает что-то увлеченно мне рассказывать, слушаю краем уха, стараюсь собраться с мыслями…
– Так вы говорите… суицид?
– Да, застрелилась из дамского пистолета.
– Любопытно… сначала отец семейства, потом племянница… вы уверены, что она сама?
– Да, в этом нет сомнений, она оставила письмо…
– Но ведь и письмо можно подделать, не так ли?
– Разумеется… но здесь не остается сомнений… Дело в том, что покойный мистер Джем в завещании поделил все имущество между сыном и племянницей. Молодой мистер Джем соблазнил свою кузину, пообещал жениться… Уговорил её переписать на него все до копейки, а потом потребовал покинуть дом…
– Кажется, вы говорили, что у неё были родственники где-то в деревне?
– Были… Дело не в этом… разбитое сердце не склеишь… Кроме того, вскрытие показало, что она ждала ребенка…
– Вот оно что… – спохватываюсь, – но если вы все знаете, зачем вы меня позвали?
– Дело в том, что мерзавец бежал. Полиция ищет его, но безрезультатно, мы думали, хоть вы поможете найти негодяя…
– Есть хоть какие-то зацепки?
– Да… вот обрывок его квитанции на поезд…
Смотрю на маршрут, ничего не понимаю, Честер-Честер, как такое может быть.
Спохватываюсь.
Понимаю, что знаю, где злодей.
И что мы его никогда не найдем.
«– А давай уедем далеко-далеко.
«– А давай.
Он спешит на поезд, он хочет зажать уши, чтобы не слышать голоса памяти. Сжимает в руке посадочный талон, Честер-Честер, почему Честер-Честер, ошибка какая-то. Неважно, неважно, уже все неважно, бежать, бежать, где не схватят, где не будет объявлений на столбах, разыскивается.
«– А давай на поезде уедем.
«– А давай.
«– А давай в Честер.
«– Ты чего, мы и есть в Честере!
«– А я в Че-е-е-стер хочу-у-у-у! Ма-а-ма-а-а-а!
Нет, нет, не вспоминать. Он вбегает в поезд, ветер подхватывает билет, рвет из рук, гонит по перрону, контролер хлопочет, ничего, ничего, я видел ваш билет, видел…
– Приехали, сэр.
…он выходит из поезда, оглядывается, не понимает, это Честер, нет, не Честер, или Честер, и в то же время не Честер, вот этого дома не было, а особняк Фишеров совсем обветшал, и маленькие улочки вымостили камнем…
«– А ты вырастешь, на мне женишься?
«– Еще как женюсь!
«– А не врешь?
«– Еще чего, буду я врать…
Не думать, не думать, не вспоминать… он хочет просочиться гостиницу, не успевает, видит в конце улицы дом с пустыми глазницами окон, холодеет – будь он проклят, если не видел этот дом раньше…
– Скажите… кто живет в этом доме?
Оторопевший прохожий цедит сквозь зубы:
– Э-э-э… никто.
Он показывает прохожему соверен:
– Там никто не живет, – повторяет прохожий.
Он смотрит на прохожего, добавляет еще полсоверена.
– Туда нельзя идти, – добавляет прохожий.
– А что такое?
Убийство сюжета
…после долгих безрезультатных поисков чего-то по-настоящему оригинального, я, наконец, решил отправиться подальше от столичной суеты на лоно природы – я присмотрел себе уютный дом на окраине небольшой деревушки – не дом, а настоящий замок с башенками, коваными воротами и винтовой лестницей. Я надеялся хоть здесь, наедине с подступающей осенью, найти подходящие сюжеты. В первый же день по приезду в дом мне попалось два сюжета в старой лампаде – но они уже засохли от времени. Еще один сюжет лежал на пожелтевших страницах раскрытой книги, но он тоже был мертв.
Ближе к вечеру я решил прогуляться по окрестностям а заодно поискать интересную историю: ожидания меня не обманули, вскоре в чаще леса передо мной показался сюжет, достаточно свежий. Я вскинул ружье, но моя добыча пропала, будто её и не было вовсе. Солнце скрылось за холмами, стало быстро темнеть, потянуло холодком, и я поспешил к дому. По дороге назад мне пару раз виделось что-то в зарослях, похожее на сюжеты и фабулы, но возможно, это были просто птицы.
Добравшись домой, я принялся приводить в порядок доставшийся мне дом, и даже потихоньку поалел, что не нанял прислугу. Впрочем, хлопоты в доме помогли мне согреться, а к тому времени, когда я привел в порядок гостиную внизу и спальню на втором этаже, пламя камина согрело дом.
Он появился, когда я заканчивал уборка в большом зале, и решил снять со стены две выцветшие от времени картины, на которых уже невозможно было ничего разобрать. Тогда-то он и ворвался в дом, выхватил у меня из рук одну из картин, прижал к себе другую и закричал отчаянным голосом:
– Нет! Нет! Не трогайте! Отдайте… отдайте мне!
Я пожал плечами и бормотнул что-то вроде – забирайте, только потом посмотрел на вбежавшего. Мне показалось, я брежу – потому что передо мной стоял сюжет, чуть сгорбленный, потрепанный, в уютном твидовом сюртуке.
– Вам… вам же они не нужны? – спросил сюжет.
– Нет.
– Тогда… вы позволите?
– Конечно, конечно, берите.
Сюжет бережно прижал к себе картины, на которых чуть виднелись очертания людей, обошел гостиную, оглядывая интерьер, наконец, устроился за фортепьяно и взял несколько аккордов. Я ждал – сам не знаю, чего. Пальцы сюжета заметались по клавишам, он начал играть Лунную Сонату, и, как показалось мне, играть довольно неплохо – но тут же с силой ударил по фортепьяно и начал колотить инструмент. Я хотел одернуть его – но сюжет сам успокоился, наткнувшись на мой изумленный взгляд.
– Я… я пойду, – сказал сюжет, прижимая к себе картины и тоскливо глядя на промозглую осень за окном.
Меня покоробило.
– Что вы… оставайтесь, прошу вас…
Я хотел открыть сюжету комнату для гостей, но мой визитер облюбовал себе маленькую детскую под самой крышей, забрался в кровать и даже взял с собой плюшевый месяц, заявив, что это Мистер Мун. Там же на стене детской сюжет повесил портреты и прошептал – спокойной ночи, маменька, спокойной ночи, папенька – и снова встретился с мной взглядом.