Чтение онлайн

После покушения в Иркутске полиция и жандармы усиленно охраняли генерала Ренненкампфа. Он же всегда говорил, что не полиция и сыск его охраняют, а Святой Георгий, изображенный на его Георгиевских крестах, и свято в это верил.

Настал день моего венчания [70] с генералом Ренненкампфом. Оно состоялось во Владимирской церкви города Иркутска. Люди, охранявшие генерала, настоятельно просили, чтобы не было никакой толпы, чтобы все было тихо и незаметно, [71] даже без официального объявления о венчании. Так боялись повторного покушения. Охрана знала, что генерала Ренненкампфа не запугаешь, но просила принять меры предосторожности для моей безопасности. Генерал исполнил все так, как ему советовали, и обряд венчания был совсем скромный и тихий. О нем знали только генерал Селиванов – он, как начальник мужа, должен был дать разрешение, два адъютанта, которые были шаферами – свидетелями, Н. И. Гейзелер, моя сестра Мария Николаевна Аракина и ее муж. Он также был свидетелем. Не было церковного хора, церковь не освещалась, а вокруг нее сновали переодетые жандармы и тайная полиция. Но все обошлось благополучно.

5-го февраля 1907 г. мы с мужем уехали из Иркутска в Петербург. В столице генерал представился государю Импер[атору] Николаю II по случаю своего назначения командиром 3-го армейского корпуса в городе Вильно.

Муж мне рассказывал, что Государь остался недоволен слишком мягким и гуманным усмирением революционного движения в Сибири. Он находил, что слишком мало было повешено; генерал Ренненкампф многих помиловал, заменив смертный приговор ссылкой в Сибирь. [72]

Муж с некоторой радостью говорил мне о том, что Государь всем, кто усмирял революционное движение, дал орден, должность, повышение или даже наградил деньгами. Например, Меллер-Закомельс[кий] [73] получил от Государя двести тысяч рублей, муж же – абсолютно ничего. Он говорил, что очень рад этому, ведь как-никак, а подавление восстания – это пролитие крови своих. Неприятное это дело! Тяжело было, ведь это совсем другое, чем война с неприятелем – чужим народом. Конечно, порядок должен быть, но навел он его, как говорил сам, редко прибегая к смертной казни. Военно-полевой суд проводил тщательное расследование, и без следствия не казнили. Ведь было много наговоров по злобе, из мести на совершенно невинных людей. Все это надо было учитывать.

Припоминаю один случай с генералом Ренненкампфом. Прошло уже достаточно времени после усмирения Сибири. Мой муж куда-то уезжал. До отхода поезда оставалось еще несколько минут, и он прогуливался по платформе. Увидев знакомую даму, тут же купил букетик, подошел к ней, преподнес цветы и поговорил. Муж мой любил дамское общество и всегда был для дам рыцарем, а они платили ему тем же. В обществе между дамами из-за него всегда поднимался спор – кто будет с ним сидеть за обедом, кто – играть в карты, кто протанцует с ним мазурку, которую он очень любил.

Прозвучал третий звонок к отходу поезда. Мой муж поцеловал даме ручку, попрощался и быстро вскочил в свой вагон. Не успел поезд тронуться, как внезапно затормозил и остановился. Послышались шум, возня, крики: «Что случилось?». Генерал вместе с другими вышел из вагона узнать, в чем дело. Оказалось, что под поезд бросился неизвестный молодой человек, которого раздавило насмерть. Поезд задержали, подобрали труп. Стали выяснять личность убитого, нашли паспорт и предсмертную записку. В ней говорилось о том, что самоубийца по жребию должен был убить генерала Ренненкампфа, но не смог этого сделать, остановленный его спокойным, чистым взглядом. Боясь мести своих, он покончил с собой.

Незадолго до нашей свадьбы муж рассказал мне об одном случае из своей жизни. Революционеры решили не выпустить его из Сибири в Россию (он жил тогда в Иркутске и командовал 3-м армейским сибирским корпусом). В этой связи в старом деревянном домике на окраине было назначено заседание боев[ого] революционного комитета. Случайно об этом узнал жандармский полковник Спиридович, [74] если память мне не изменяет и я верно называю его фамилию. Мужу моему посоветовали быть осторожным, готовым дать отпор в случае нападения. Жандармы, конечно, приняли и свои меры. Полковник знал от своих негласных сотрудников пароль для пропуска на это заседание, где и в котором часу оно будет, и другие подробности. Муж мой поинтересовался всем этим и запомнил пароль. Генерал задумал попугать заговорщиков. Никому ничего не говоря, решил тайно туда отправиться.

В назначенный день [75] и час П. К. Ренненкампф один, с револьверами в обоих карманах отправился верхом на окраину города. Привязал коня невдалеке от дома и с нагайкой в руках смело зашагал к нему. Постучал легонько в дверь, на вопрос: «Кто такой?» сказал пароль. Дверь приоткрылась. Генерал широко распахнул ее и появился на пороге в казачьей форме Забайк[альского] войска со своей характерной нагайкой и громадными усами. Раздался его голос: «Господа революционеры, вот я сам пришел к вам…» Не успел он кончить фразы, как началась паника. Уже одно его неожиданное появление было для революционеров, как разорвавшаяся бомба.

Началось вавилонское столпотворение, визг и крик: «Спасайся, кто может…». В несколько секунд все разбежались, повыпрыгивали в окна и… он остался один. Хохотал до слез. Подошел к столу, взял несколько бумаг на память о своей шутке, так напугавшей заговорщиков. Вернулся к своей лошади, которая была цела и невредима. Сел на нее и уехал домой.

Он рассказал жанд[армскому] полковнику об этом комическом случае и о «храбрости» заговорщиков. Его собеседник заметил, что генерал дешево отделался, могло случиться худшее. На это генерал Ренненкампф ответил, что, во всяком случае, свою жизнь он бы дешево не отдал. С собой у него было два револьвера, он отлично стрелял и не промахнулся бы.

Он спокойно и хладнокровно шел навстречу опасности. К тому же генерал отлично знал психологию революционеров. Они не допускали и мысли о том, что кто-либо знает об их сборище, тем более генерал Ренненкампф, участь которого они собирались решать. Революционеры не думали, что он был один. Их воображение рисовало, что они окружены жандармами, и их переловят, как куропаток. Жажда спасения отняла у революционеров разум, и они долго бежали, пока поняли, что им ничто не угрожает. Даже коня не похитили, так спешили.

Именно по этой причине, как говорил генерал, он остался цел и невредим. Конечно, революционеры никогда не допустили бы мысли, что генерал – солидная особа – может так забавляться. Да, смелость и решимость города берут, но нужно знать еще и психологию.

Наконец, мы прибыли в Вильно, и генерал вступил в командование третьим корпусом. Не раз я вспоминала наше продолжительное путешествие от Иркутска до Вильно, вернее, до Петербурга. На станциях генерала встречали представители и начальники войск или отдельных воинских частей. Многие из них входили в вагон-салон и провожали нас две-три станции. Произносили короткие речи, напутствия, пожелания, кричали: «Ура!». Мне, как жене генерала, подносили цветы. Всюду я видела любовь, преданность и уважение к моему мужу, нас окружала хорошая, приятная атмосфера. С нами ехали моя дочь и дочь генерала, [76] два адъютанта и жена одного из них, которых мы считали как бы членами нашей семьи.