Чтение онлайн

Куда ехать? В зеркале заднего обзора не видно никакого преследующего «лендровера». Надо спрятаться. Нет. Он замедлил ход, остановился на миг у обочины длинной пустой дороги к городу, придя к выводу, что вопрос о том, чтобы спрятаться, исключен. Она пришла за ним. Не успокоится, пока не достанет его. А он знал, что слишком легко сдастся.

И что теперь с Чжоу Эньлаем, с Коммунистическим Манифестом? А? Неужели кончились времена доктринерских рассуждений, простых мечтаний о действиях? Пришло наконец время действовать?

Надо помнить о животных, животные — его долг.

А как насчет долга перед человечеством?

О подобных вещах можно думать потом, на досуге, если когда-нибудь снова будет досуг для раздумий. Вайтилингам заметил, что едет по дороге в Анжинь. Из Анжиня в Мавас. По железной дороге. Машину можно или нельзя будет потом отправить обратно. Ее можно или нельзя оставить на вокзальном дворе и забрать на обратном пути. Так или иначе, пора ехать в Мавас. Занявшись повседневной рутиной, леча больных коз и буйволов, он не спеша придет к какому-нибудь решению. Поезд в Мавас отправляется где-то вечером. А где черный чемоданчик? Тут, конечно, сзади на полу в машине. Вот почему у них возникли подозрения: они увидели чемоданчик в машине по дороге домой, удивились, что у него срочное дело, а чемоданчик забыт. Почему они его не оставят в покое? Но фактически он от них не бежит. Пора ехать в Мавас, правда? В определенном смысле, всегда есть какое-то неотложное дело.

Дело, дело, дело. Автомобиль спешил по горячей дороге, и гудок его, предупреждая беспечного старика, топтавшегося на обочине, произнес: «Дело, дело».

— Дальше по улице почти всех можно встретить, — сказал Сеид Хасан. — После закрытия парка.

— Да, — сказал Роберт Лоо. Его это не особенно волновало с той или с другой стороны. Стояла тьма — тьма, одной большой шубой окутавшая стонавшего от укуса скорпиона Краббе в Мавасе; Вайтилингама в тихо бежавшем поезде; Розмари, вернувшуюся наконец домой, с закрывшейся за Джалилем дверью; Сеида Омара, проклинавшего судьбу в кофейне за бренди и имбирным элем за чужой счет; малайских главным образом разведенок, тихо слонявшихся от фонаря к фонарю, желтых и грациозных, подобно другим ночным тварям.

Хасан не мог скрыть ни страха, ни волнения. Он не пытался прикидываться всезнающим молодым человеком: опыт Роберта Лоо стоял между ними, как другой человек, которого Хасан сознательно считал толмачом. В один момент он, задыхаясь, спросил:

— Чего будем делать? Заговорим с парочкой?

— По-моему, — сказал Роберт Лоо, — лучше всего просто где-нибудь встать и ждать. — Теперь он тоже чувствовал шевельнувшееся возбуждение: вновь узнал тот комплекс ощущений,, музыкальную часть из сплошного крещендо. Но надо ли просто слепо стремиться к нему в пустоте, без того, что зовется любовью? Вчера вечером он вообще не стремился к нему — это просто случилось. Пусть теперь произойдет то же самое, пусть миг настанет. И они стали ждать; Хасан вытащил из кармана рубашки пачку сигарет «Раф Райдер», предложил одну Роберту Лоо. Роберт Лоо отказался: у него не имеется дурных привычек. Хасан попыхивал сигаретой, пока кончик ярко не засветился, ее уже было почти чересчур горячо держать. Они ждали.

Долго ждать не пришлось. Две девушки были чистенькими, хотя от них несло духами «Гималайский букет». Крошечные, но хорошо развитые. Их наряды свидетельствовали о скромном следовании традиции и религиозным обычаям, но в то же время намекали на скрытые под ними несказанные сокровища, которые надо выпросить или купить. Девушки пошли с молодыми клиентами, тепло взявшись за руки, тараторя на непонятном мягком малайском, на ночном малайском, к одному дому. Девушку Роберта Лоо звали Асма беи Исмаил, и жила она этажом выше своей коллеги. Заниматься любовью с ней было нетрудно.

В ослепительный кульминационный момент Роберт Лоо вполне ясно увидел, какую музыку хочет писать: видение подтверждало те самые строчки, кипящие фрагменты вчерашней ночи, — какая-то прекрасная парящая мелодия над сочными фортепьянными аккордами солиста. Скрипачка исчезла. Когда тело его успокоилось, Роберт Лоо увидел непрошеную картину: ряды консервных банок на отцовских полках. Сначала нахмурился, гадая, что бы это значило, потом слабо улыбнулся. Он давно победил гигантов — гармонию, контрапункт, оркестровку. А теперь победил любовь.

Она попросила пять долларов; он дал ей шесть.

— Вы уверены, что сумеете? — не без озабоченности спрашивал Темпл Хейнс, поддерживая на грубых сходнях Краббе, стонавшего, жалевшего себя Краббе, Краббе с забинтованной ногой, смахивавшего на дядюшку-подагрика; Краббе, багаж которого стал тяжелее на один башмак, державшего в руке трость, пожертвованную запасливым, хорошо экипированным американцем.

— Должен, — сквозь зубы выдавил Краббе. — Больше не могу оставаться с этим хамским ублюдком.

Хейнс причмокнул над крепкими выражениями, однако сказал:

— Он преувеличивает. Не вижу никакой связи между вашим смехом при бабочках и укусом скорпиона, хотя, может быть, я стал слишком рациональным в связи с конкретным направлением своих исследований.

Была середина утра, страшная жара, широкая река неба над головой, тростник и сверкающая река под ногами, зеленые челюсти джунглей, распахнутые с обеих сторон; моторная лодка ждала. Краббе сквозь боль заметил знакомого мужчину, сидевшего в одиночестве и в молчании на носу: Вайтилингам из ветеринарного департамента. Лодочники и пассажиры — китаец, помощник управляющего, и тамил, медбрат из больницы, которого Краббе встречал раньше, двое малайцев неопределенных занятий — помогли ему забраться в лодку, но Вайтилингам не шевельнулся, кажется, даже не видел его.

Темпл Хейнс глянул вниз на горячую, качавшуюся, пропахшую нефтью моторку, на плясавшую реку в безупречной рубахе.

— Поосторожнее, — предупредил он. — Не перегружайтесь. Надеюсь увидеть вас где-нибудь через педелю.

— Вы тогда уже в столицу уедете.

— Верно. Еще столько дел.

— Да. — Краббе поморщился, прикрыл глаза, слезившиеся в полном солнечном свете, снова открыл на сверкавшую реку, на махавшего Хейнса, лодка затарахтела, нырнула, приготовилась тронуться.

Никто ни с кем не заговаривал. Приветствие Краббе Вайтилингаму встретило взгляд, более чем узнавший, — не дружеский, не враждебный, скорей пристальный, отвлеченно заинтересованный взгляд, как бы видевший в Краббе не просто мужчину, устроившего несколько дней назад вечеринку, не просто начальника из Министерства образования, постепенно перекладывавшего свою ношу на одного из новых начальников. Тем временем ноги, мотор, небо, река тряслись на пути к хулу. «Хулу, — думал Краббе, стараясь за что-нибудь ухватиться, чтобы отвлечься мыслями от ноги. — „Хулу“ — голова, верхушка. Головка моей трости. Верховье реки. „Пеньхулу“ — городской голова, религиозный глава. „Хулу“ — собственно, отчаянный крик какой-нибудь птицы в верховьях реки, улюлюкнувшии рот, в конце концов утонувший. Хулу».