Чтение онлайн

– Чтоб ты лопнул! – проговорила Юля в сердцах. – Чтоб тебя разорвало за такие слова. Господи, прости ему его поганый язык!

– Дым, – почти весело ответил Витя, заворачивая на улицу Аяркон, – кульминация нашей истории – дым шести миллионов. Вот либидо этого мира, его подспудное сокровенное желание: превратить нас в дым. Поэтому я живу в этой идиотской стране, среди этих мудаков и кретинских мизрахов.

Они выбрали маленькое, не слишком роскошное кафе на улице Алленби.

– Если б не твой идиотский кашрут, можно было бы тут, за углом, съесть изумительный свиной стейк, который готовит один парень из Уругвая.

– Закажи, пожалуйста, цыпленка и заткнись хоть на минуту, – ласково попросила Зяма. – Юля, как вы насчет цыпленка?

– Только пусть он прожарит его хорошенько, чтоб это был-таки цыпленок. Скажите ему! Постойте, я сама скажу. Молодой человек! Крутите моего цыпленка дольше, дольше!

– Оставь его в покое, – сказал Витя, – он же не понимает по-русски.

– А что такого непонятного я сказала! – возмутилась старуха.

Принесли цыплят. Да, Витя знал не только злачные места, где готовили свиные стейки. И эта комедия с якобы случайным выбором маленького скромного кафе… Он, конечно, знал, что здесь подают отличных цыплят.

– Закажи мне пива, – попросила Зяма.

– Пива – к цыпленку?

– Тебе сказали – пиво, так пусть будет пиво! – встряла Юля.

– Смотри, как она быстро очухалась, – сказал Витя Зяме. – Я тебе говорю: она еще по мне будет свечи ставить. Мы еще заработаем на ней!

Юля оживленно улыбалась. Это кафе, Зяма, о которой она столько слышала и впервые сегодня увидела, прекрасно приготовленный цыпленок и даже смуглый молодой официант с серьгой в ухе привели ее в состояние тихого восторга. Она едва доставала подбородком до края стола и была удивительно похожа одновременно на Бетховена и на любопытного ребенка. Маленький любопытный Бетховен, дотянувшись до края стола, с жадностью осматривал все вокруг.

– Разрешите, я подложу вам свою сумку, – предложила Зяма, – так будет удобнее…

Усевшись на сумку, Юля проговорила с удовлетворением:

– А я весь день сегодня думаю: где я вас могла встретить? И только сейчас поняла, что – нигде.

– Юля, что я в тебе ценю – так это удивительную толковость.

– Но вы мне ужасно напомнили одного человека, которого я видела однажды… постойте… больше шестидесяти лет назад. И он был совсем наоборот – мужчиной… Не могу понять – почему вы его так напомнили…

А, он улыбался так же, как вы! Хотя его положение было такое, что не до улыбок. Его вели в тюрьму. А он улыбался.

– Берегись, – сказал Витя, – если она сейчас перехватит инициативу, она расскажет тебе про всех своих родственников до седьмого колена, ты цыпленка не почувствуешь.

– Почему – про всех! – возмутилась Юля. – Вы видите мою жизнь? Он же мне слово не дает сказать. Я хотела только рассказать про своего дядю, какой это был смелый человек – дядя Муня. Он всю жизнь работал буфетчиком на Казатинском вокзале. Вы знаете Казатин? Это узловая станция между Киевом и Винницей… Так я с детства все лето проводила у дяди в Казатине. У него был дом на пять комнат и большущий сад, а жили они вдвоем с тетей, и детей у них не было. Так они меня любили, как дочь. И я всегда помогала дяде в буфете, там – стаканы насухо вытереть, посуду со столов убрать. И даже уже взрослой девушкой я у них летом месяцами жила… И тогда было лето, поздно, вечер. И мы с дядей Муней собрались уже закрывать, вдруг он глянул в окно и говорит мне: «Погоди, Юленька…»

И входят эти двое. И сразу видно: один конвойный, солдат, а другого ведут. И этот другой – мужчина лет так тридцати, но как юноша – тонкий, ладный такой, подвижный. И улыбается… И так он улыбается, что этот его конвойный тоже вроде расслабляет свое сердце. И вот, я вижу, этот мужчина, которого ведут, по виду еврей, осторожно так подмигивает дяде Муне. И я понимаю, что они знакомы…

– Короче, эти два еврея сделали этого несчастного конвойного. И точка, – сказал Витя, наливая пиво в Зямин бокал. – А теперь дай и нам слово сказать.

– Погоди! – быстро сказала Зяма. – А зачем они в буфет зашли?

– Так выпить! – удивленно пояснила старуха. – Он уговорил конвойного зайти выпить.

– Что значит уговорил? Ведь его вели в тюрьму?

– Ну да. Так я же вам рассказываю – это такой человек был, что когда он рот открывал и улыбался и начинал говорить…

– Природное обаяние мошенников, – вставил Витя.

– Чтоб тебе быть таким мошенником, каким большим начальником был этот человек, – сказала Юля. – Это было время, когда Сталин сажал за «перегибы на местах».

– Ну так чем дело кончилось? – примирительно спросил Витя. – Дорасскажи уже, и хрен с ним.

– Ну так он и мой дядя Муня напоили вдрызг конвойного. А потом этот человек, арестованный, раздел конвойного, оделся в его форму, а взамен нацепил на того свои брюки и рубаху, хоть они были тому малы… И потом он ото так поднял конвойного, взвалил на себя и… Но перед этим он меня поцеловал.

– О! – воскликнул Витя. – Вот это мужик.

– Да… Притянул так, за шею, и поцеловал прямо в губы. А меня до этого никто не целовал. И я вот этот его поцелуй – в такой опасности, в такой опасности! – всю жизнь помнила.

– Ну, дальше. Что он с этим конвойным сделал? Сбросил на рельсы?

– Бог с тобой! – возмутилась Юля. – Что он – бандит? Он его просто довел до тюрьмы в Жмеринке и сдал вместо себя.

– Че-его? Как это, сдал? Ты с ума сошла?

– Так дядя Муня всю жизнь рассказывал. А он врать бы не стал.

Витя взглянул на Зяму. У нее было бледное вдохновенное лицо.

– Что случилось? – спросил он испуганно.

Она ответила тихо, с торжественной радостью:

– Это был мой дед!

В банкетном зале ресторана «Ковчег Завета» гуляла свадьба. Вернее, шли последние приготовления к гульбе. Гости уже бродили парами, уже тусовались группками, уже потаскивали с накрытых столов оливки и кружочки маринованной моркови, уже наливали себе у стойки спиртное, давая бармену подробные указания насчет коктейлей.

Хорошая дивчина выходила замуж за хорошего хлопца.

Никакой иной информации о счастливых новобрачных читателям не предлагается. Они, конечно, появятся еще на этой, а может быть, и следующей странице, но ввиду своей незначительности для общего течения всей этой непристойно фарсовой и пронзительно печальной жизни, имен не получат. Будьте счастливы, дорогие!